Она методично, капля за каплей, выгрызала мне мозг. Она ежедневно, мастерски и жестоко давила на моё чувство вины, била по самому больному — по моему мужскому достоинству, играя на патриотизме и долге. Она делала это методично и хладнокровно до тех пор, пока одним серым утром я просто молча не собрал военный рюкзак, не поцеловал её в холодную щёку и не ушёл в военкомат добровольцем. И даже тогда, на прощание, в её глазах я не увидел страха за мою жизнь. Я увидел там странное, почти хищное удовлетворение от того, что она добилась своего.
Я отогнал эти тяжёлые воспоминания, тихо нажал на кованую щеколду калитки и вошёл на идеально вымощенный двор нашего коттеджа. Входная дверь дома никогда не запиралась днём, особенно сейчас. Вся многочисленная родня моей жены — её родители и вечно безработный, избалованный брат — перебрались в мой дом под предлогом «общей безопасности и жёсткой экономии», как только моё подразделение уехало на боевое слаживание.
Из просторной, залитой весенним солнцем кухни с дорогой мраморной столешницей доносились невероятные, густые ароматы запечённого с розмарином и чесноком мяса. Сквозь приоткрытое окно были слышны приглушённые, очень оживлённые и весёлые голоса моих родственников. Они активно готовились к празднику, звенели хрусталём и дорогими тарелками. Жизнь кипела.
Диана как раз вышла из кухни в широкий светлый коридор, сосредоточенно вытирая идеальный маникюр кухонным полотенцем. На ней было роскошное, брендовое домашнее шёлковое платье изумрудного цвета, подчёркивавшее её фигуру. Её волосы были идеально уложены волосок к волоску. Такая же нереально красивая, ухоженная и ледяная, как и в день нашей свадьбы. У меня мгновенно перехватило дыхание от нежности, сердце забилось быстрее. Я уже набрал в грудь воздух, широко улыбнулся и приготовился радостно поздороваться.
Она подняла свои красивые глаза, увидела меня на пороге. Увидела своего мужа в выцветшей пиксельной форме, с тяжёлым рюкзаком за плечами и пасхальной корзиной в руках. И вдруг замерла.
Она замерла так резко и неестественно, словно со всего размаху врезалась в невидимую, толстую бетонную стену. Полотенце медленно выскользнуло из её пальцев и бесшумно упало на паркет.
— Христос воскрес, любимая! Я дома! — с самой искренней, самой тёплой улыбкой, на какую только был способен, воскликнул я. Я сделал широкий шаг навстречу, мысленно уже раскрывая объятия, чтобы прижать её к себе, вдохнуть запах её духов.
Но вместо того чтобы броситься ко мне, она инстинктивно, с каким-то диким, животным, абсолютно неподдельным ужасом отшатнулась назад. Её красивое, румяное лицо побледнело так внезапно, что тонкая кожа мгновенно показалась восковой, мёртвой. Пальцы Дианы судорожно, до резкого побеления костяшек, вцепились в деревянный дверной косяк, будто земля вдруг ушла у неё из-под ног и она отчаянно искала опору, чтобы не рухнуть на колени.
На мой громкий, басовитый голос из кухни, едва не сбивая друг друга, тут же выскочили тесть и тёща — Виктор Степанович и Надежда Николаевна. За ними, мрачно и настороженно выглядывая из-за отцовского плеча, появился родной брат Дианы, мой тридцатилетний шурин Денис — вечный лентяй, неудачник и маменькин сынок.
Лица всей этой «любящей» семейки за одну микросекунду стали белее медицинского халата. В просторном коридоре моего собственного дома повисла такая густая, вязкая, ядовитая тишина, что я отчётливо слышал, как монотонно гудит компрессор дорогого холодильника на кухне и как капает вода из крана.
Я растерянно, моргая глазами, переводил взгляд с одного застывшего лица на другое. Я неловко держал эту несчастную праздничную корзину и совершенно не понимал, что, чёрт возьми, происходит. Почему они смотрят на меня не как на защитника, не как на родного человека, а как на восставшего из могилы мертвеца? Где эта бурная радость, где объятия, где слёзы счастья, которые я рисовал в своём измученном воображении холодными ночами на дежурствах под канонаду?
И именно в эту роковую, переломную секунду, когда время будто остановилось, вместо традиционного пасхального приветствия, с уст моей законной, любимой жены сорвалось то, что навсегда, бесповоротно раскололо мою жизнь надвое и сожгло все мосты.
— Ты что… ВЫЖИЛ?! — хрипло, едва слышно, словно задыхаясь от дыма, выдавила из себя Диана.
В её срывающемся, сдавленном голосе не было ни малейшей капли шока от приятной неожиданности. Там был только чистый, концентрированный, ледяной ужас. И… невероятно глубокое, горькое, почти трагическое разочарование.
Моя сильная рука, привыкшая держать оружие и обезвреживать мины, дрогнула, едва не уронив корзину на кафельную плитку. Я медленно, словно в замедленной киносъёмке, опустил её на дубовую тумбочку у большого зеркала. Мозг, натренированный на мгновенный анализ угроз, заработал с бешеной скоростью.
Ясно как Божий день, без всяких иллюзий, я увидел в их широко раскрытых, испуганных глазах всю страшную, чёрную правду. Они совсем не ждали меня с войны. Они не молились за моё здоровье. Они ждали официального уведомления из военкомата и моего свидетельства о смерти.
Диана вытолкала меня на фронт не из какого-то высокого патриотизма, не из желания гордиться мужем-героем перед подругами. Всё было куда прозаичнее, грязнее и страшнее. Она просто гениально и хладнокровно рассчитала, что профессия военного сапёра на самом горячем направлении — это почти гарантированный билет в один конец. Она методично, месяцами планировала стать молодой, трагической, но очень богатой вдовой.
Она хотела единолично унаследовать этот дорогой коттедж в престижном пригороде, забрать все мои сбережения с банковских счетов и, самое главное, — беспрепятственно получить те колоссальные пятнадцать миллионов гривен государственной компенсационной выплаты за погибшего военнослужащего, о которых так много и часто говорили во всех новостях. Она променяла мою жизнь на чек от государства.
Все четверо родственников вдруг словно очнулись от первого шокового паралича и заметно напряглись. Они смотрели на меня в молчаливом, напряжённом ожидании моих объяснений. Их взгляды больше не были испуганными — они стали откровенно хищными, оценивающими, будто они рассматривали бракованный товар.