В воскресное утро я проснулся ещё до того, как первые ласковые лучи весеннего солнца осветили красные черепичные крыши нашего элитного коттеджного посёлка. Я не чувствовал ни волнения, ни усталости. Впереди был самый важный, переломный день в моей жизни, день генеральной уборки моего ближайшего окружения от токсичной грязи. В девять часов утра я уже сидел в просторном, отделанном массивным тёмным дубом кабинете частного нотариуса в самом центре утреннего, ещё безлюдного Киева. Я пришёл туда, чтобы лично опустить тяжёлую юридическую гильотину на гениальные финансовые планы моей жены.
Я официально, через все соответствующие государственные электронные реестры, жёстко и бесповоротно отменил и отозвал любые генеральные доверенности, финансовые разрешения и медицинские согласия на управление имуществом, которые каким-либо образом раньше мог подписать на имя Дианы или её родителей. Суровая пожилая женщина-нотариус в очках придирчиво проверила мои документы, убедилась в моей вменяемости и выдала мне заверенные выписки с мокрыми печатями. Отныне моя жадная «семья» не имела на меня и моё имущество абсолютно никаких юридических прав. Мои настоящие, скрытые многомиллионные криптосостояния были в полной безопасности, недосягаемы для их липких рук.
Вернувшись домой около двенадцати дня, я застал всю семейку за крайне суетливой, почти истерической подготовкой. В воздухе стоял резкий, искусственный запах дорогих моющих средств и ещё более едкого лицемерия. Они активно готовились к главному драматическому спектаклю своей жизни — официальному визиту социальной работницы. Тёща Надежда Николаевна нервно, до блеска натирала мебель в гостиной, расставляя на самых видных местах фотографии в рамках, где мы с Дианой счастливо улыбаемся в объятиях друг друга на отдыхе. Тесть Виктор Степанович, чьи руки всё ещё дрожали после вчерашней встречи с рэкетирами, надел чистую белую рубашку и тренировался перед большим зеркалом в коридоре изображать глубоко скорбное, мужественное выражение лица страдающего родственника.
Но самым отвратительным и мерзким было смотреть на мою законную жену. Диана стояла перед большим зеркалом в прихожей и с силой, безжалостно тёрла себе глаза влажной косметической салфеткой. Она делала это специально, чтобы они выглядели максимально красными, воспалёнными и заплаканными, будто после многих бессонных ночей в слезах. Она придирчиво подбирала идеальную позу «убитой невыразимым горем молодой женщины», которая вот-вот навсегда потеряет любимого мужа-героя. От этой циничной сцены меня физически затошнило, но я лишь молча, не глядя на них, прошёл в свою комнату, чувствуя к ней только глубокую, холодную пустоту.
В 12:30 в заднюю дверь нашего дома, со стороны сада, тихонько и очень осторожно постучали. Я открыл и впустил майора Кравченко. Он был в гражданской одежде, чтобы не привлекать внимания соседей. Мы быстро прошли в мою комнату. Следователь достал миниатюрное устройство и крайне профессионально закрепил сверхчувствительный микрофон у меня под рубашкой, надёжно спрятав тонкие провода. Холодный металл записывающего устройства коснулся моей кожи, напоминая, что точка невозврата пройдена и пути назад больше нет.
— Мои ребята из группы быстрого тактического реагирования уже сидят в неприметном микроавтобусе на соседней улице и ждут моей команды, — тихо, но очень твёрдо проинструктировал следователь, глядя мне прямо в глаза. — Если ситуация вдруг выйдет из-под контроля, если они начнут угрожать или нападать, просто громко скажи слово «больница». Это наш сигнал. Но лучше дай им выговориться по максимуму. Они должны сами закопать себя перед независимыми свидетелями. Держись, Роман, мы с тобой.
Ровно в 14:00 прозвенел мелодичный звонок в входную дверь. На пороге стояла госпожа Оксана, старшая социальная работница из престижной фундации «Светлая Опека». Это была женщина лет пятидесяти, с чрезвычайно тёплой, эмпатичной улыбкой и мудрыми глазами человека, который видел много настоящего человеческого горя.
Моя жена и её родня мгновенно, словно по взмаху невидимой волшебной палочки, включили режим идеальной, безумно любящей семьи. Их гениальная игра заслуживала высших театральных премий. Тёща засуетилась, предложила гостье лучший чай и провела в гостиную. Госпожа Оксана села на краешек кожаного дивана, открыла свой рабочий блокнот и мягким, успокаивающим голосом начала задавать рутинные вопросы о моих ежедневных потребностях в круглосуточном хосписном уходе и обезболивании.
Они врали так вдохновенно, так убедительно, что я бы и сам им поверил. Надежда Николаевна с настоящими слезами на глазах рассказывала, как месяцами по ночам не смыкает глаз, сидя у моей двери и слушая моё тяжёлое дыхание. Виктор Степанович бил себя кулаком в грудь, утверждая, что готов продать весь свой бизнес и имущество ради моего минимального комфорта. А Диана… Она села вплотную рядом со мной, нежно взяла мою руку в свои холодные, как лёд, ладони и мастерски дрожащим, надломленным голосом начала рассказывать, как без памяти меня любит и не представляет своей жизни без меня. Госпожа Оксана растроганно кивала и записывала.
Но ровно в 14:15 в дверь снова резко позвонили. Этот короткий, пронзительный звук прозвучал как похоронный набат для их идеального, жадного плана. Я очень тяжело, изображая страшную слабость и опираясь на стены, пошёл открывать. На пороге стояла суровая женщина в деловом сером костюме с красной папкой в руках — старший инспектор из «Национального фонда поддержки защитников».
— Добрый день. Я пришла обсудить очень серьёзные, уголовные финансовые правонарушения по вашему делу, — ледяным, официальным тоном заявила она, проходя в гостиную и не дожидаясь приглашения. — Ваш электронный кабинет ветерана был серьёзно скомпрометирован. Наш отдел безопасности выявил, что кто-то пытался незаконно оформить теневую кредитную гарантию на будущие компенсационные выплаты Романа. Ваши счета и транзакции полностью заморожены до завершения официального полицейского расследования.
Фальшивая, сладкая улыбка Дианы в ту же секунду, как маска, сползла с её лица, обнажив чистый шок. Виктор Степанович резко побледнел, покрылся холодным потом и буквально вжался в мягкое кресло. Госпожа Оксана удивлённо переводила взгляд с одной женщины на другую, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля.