Кровь мгновенно, за какую-то невидимую долю секунды, отхлынула от лица Максима. Его большие загорелые ладони, которые ещё мгновение назад спокойно лежали на коленях, вдруг покрылись липким ледяным потом. Мужчине показалось, будто его со всего размаха ударили под дых невидимой стокилограммовой кувалдой, в одну секунду выбив абсолютно весь воздух из лёгких. Перед глазами поплыли тёмные круги, а в ушах резко и тонко зазвенело.
У их новых кованых ворот — тех самых ворот, которые он собственноручно устанавливал и красил за год до большой войны — были припаркованы две машины. Тёмно-зелёный военный пикап с характерными чёрными номерами и большая белая карета скорой помощи. Её включённые синие проблесковые маячки тревожно и ритмично отражались на коричневом профнастиле забора и зелёной листве деревьев, создавая совершенно жуткую, сюрреалистическую светомузыку посреди яркого, ослепительного солнечного дня.
Во дворе, образовав напряжённый, идеально ровный полукруг, стояли люди в военной форме. Это точно, стопроцентно были не его боевые товарищи, которые вдруг решили заехать в гости без предупреждения на шашлыки. Позы этих людей были подчеркнуто официальными, спины — каменными, напряжёнными и неестественно прямыми. От них веяло холодом и неотвратимостью.
Среди них очень отчётливо, как бельмо на глазу, выделялся старший офицер в парадном кителе. Он нервно, до побелевших костяшек, сжимал в руках тёмную канцелярскую папку с документами. Чуть позади, словно две молчаливые тени, замерли двое медиков в специальной красной форме, держа наготове тяжёлый оранжевый реанимационный чемодан. Они были готовы к немедленному использованию препаратов, капельниц и дефибриллятора.
А в самом эпицентре этого страшного, застывшего полукруга стояла его Елена.
Она была одета в глухое, закрытое до самой шеи чёрное платье, которого он никогда раньше не видел в её гардеробе. Даже из салона такси, сквозь тёмное тонированное стекло, Максим отчётливо видел, как мелко, жутко и совершенно неконтролируемо дрожат её хрупкие плечи. Военный психолог очень осторожно, словно какую-то чрезвычайно редкую хрустальную вазу, которая вот-вот разлетится на тысячи осколков, поддерживал её под локоть. Он явно опасался, что женщина прямо сейчас потеряет сознание и упадёт лицом на твёрдую брусчатку их уютного двора.
Такси плавно и почти бесшумно остановилось в нескольких метрах от ворот. Максим не мог пошевелить ни одной мышцей своего натренированного тела. Его мозг отказывался обрабатывать эту картину. Он буквально забыл, как работают лёгкие и как нужно делать следующий вдох. Его сознание отчаянно пыталось найти логическое объяснение: «Это ошибка. Они приехали к соседу. Они просто перепутали адрес». Но он знал правду. Это был самый страшный, самый тёмный кошмар, который только мог присниться измученному солдату в холодном окопе во время короткого сна.
Это была группа оповещения.
Каждый без исключения военный на фронте знал этот страшный, неумолимый протокол наизусть. Это были те самые люди, которые приходят в дом тогда, когда возвращаться туда уже некому. Те самые вестники абсолютного горя, которые приносят в тонкой картонной папке с гербовой печатью конец чьего-то целого мира. Но ведь он был жив! Он сидел прямо здесь, на мягком заднем сиденье обычного киевского такси, дышал, моргал, отчётливо чувствовал под своими грязными ботинками резиновый коврик автомобиля, слышал запах ванильного освежителя.
— Эй, командир… Тебе плохо? Что-то случилось? Сердце прихватило? Таблетку надо? — крайне встревоженно спросил таксист. Водитель обернулся и заметил, что его разговорчивый пассажир вдруг побледнел до цвета старой бумаги, а его взгляд застыл в ужасе.
Рука Максима механически, управляемая уже не разумом, а глубинными инстинктами, легла на пластиковую ручку дверцы. Мысли метались в голове со скоростью света, сбиваясь в запутанный, болезненный клубок. Неужели какая-то глобальная, катастрофическая ошибка в штабе? Неужели им официально сообщили, что он погиб? Он прекрасно знал, что на прошлой неделе в их секторе был чрезвычайно тяжёлый бой, и батальон понёс невосполнимые потери. Но ведь процедура идентификации уже должна была завершиться! Почему эти люди стоят у его дома именно сейчас, в эту самую секунду, когда он приехал делать сюрприз?
Вдруг Елена медленно, словно преодолевая огромное физическое сопротивление невидимой воды, подняла голову. Её глаза — воспалённые, ненормально опухшие и красные от многочасовых, бесконечных слёз — начали бессмысленно блуждать по пустой улице. И вдруг… остановились на жёлтой машине такси. На одно короткое, роковое, растянувшееся во времени мгновение их взгляды встретились сквозь тонированное стекло.
Максим увидел, как с её измученного лица мгновенно исчезли последние капли крови и жизни. Она стала белее медицинского халата врача, стоявшего позади неё. Её рот широко раскрылся в жутком, немом крике. Это был крик абсолютного надлома, но ни единого звука так и не прозвучало в горячем августовском воздухе. Её голосовые связки просто отказали от шока.
Военный психолог быстро проследил за её безумным, прикованным взглядом. За ним, словно по невидимой безмолвной команде, обернулись и другие офицеры. Несколько пар удивлённых, крайне напряжённых глаз впились в автомобиль.
Максим сделал глубокий, судорожный вдох, резко толкнул дверцу и, едва держась на совершенно ватных ногах, ступил на раскалённый асфальт навстречу собственным похоронам.
Для людей, застывших идеальным полукругом во дворе, он сейчас выглядел настоящим призраком. Запылённый, до предела измождённый солдат с огромным рюкзаком в руке, который внезапно, вопреки всем известным законам физики, логики и медицины, материализовался из раскалённого воздуха. Это выглядело как мираж. Как жестокая, гиперреалистичная галлюцинация, рождённая невыносимым, жгучим горем молодой женщины.