Елена резко, одним судорожным, почти звериным движением вырвалась из осторожных рук психолога. Она сделала три неуверенных, шатких шага навстречу своему мужу, словно шла по очень тонкому, готовому треснуть льду. А потом вдруг замерла на месте, будто ударившись о невидимую стену, крепко прижав обе ладони к побелевшим губам. Её глаза были расширены до невозможного предела, жадно впитывая в себя каждую черту его лица, каждый шрам, каждую морщину.
— Максим… — её голос был невероятно тонким, сорванным и надтреснутым шёпотом. Но в той абсолютной, вакуумной тишине, которая вдруг накрыла их улицу, этот шёпот прозвучал громче артиллерийского выстрела. — Максим… это ты? Скажи мне что-нибудь… Это правда ты?
Старший офицер — седой полковник Савенко с суровым, словно искусно высеченным из серого гранита лицом — сделал медленный шаг вперёд. Его мимика, обычно строго безэмоциональная и уставная, сейчас выдавала колоссальный внутренний сбой всей его нервной системы. Он нервно переводил растерянный взгляд с живого солдата перед собой на официальную чёрную папку с печатями в своих руках, а потом снова на Максима. Полковник отчаянно, до холодного пота на лбу, пытался совместить жестокую бюрократическую реальность с тем, что сейчас так отчётливо видели его собственные глаза.
— Главный сержант Коваленко? — спросил полковник. Он изо всех сил пытался сохранить ровный, официальный командирский тон, но в его голосе отчётливо звенела нота откровенной, неконтролируемой человеческой паники.
— Я главный сержант Максим Коваленко. Личный номер… — Максим отчеканил свои цифры исключительно на глубоко вбитых в подкорку армейских рефлексах, хотя горло перехватило таким болезненным спазмом, что было трудно глотать воздух. — Да, господин полковник. Это я. Собственной персоной. Живой.
Лицо старого офицера изменилось за долю секунды. Глубокий, парализующий шок уступил место огромному, просто космическому облегчению. Но это облегчение мгновенно смыло ледяным, тёмным ужасом от осознания реальных масштабов той служебной катастрофы, что произошла. Он резко обернулся к Елене, потом к своей группе оповещения, потом снова уставился на военного, будто ища хоть какое-то спасительное, рациональное объяснение этому безумию.
— Господин полковник, — Максим заставил себя говорить максимально твёрдо, сжимая кулаки, хотя адреналин уже разрывал вены, нещадно пульсируя в висках. — Что здесь, чёрт возьми, происходит у меня во дворе? Почему вы стоите у моего дома с врачами?
Но даже задавая эти вопросы вслух, он уже всё прекрасно понимал. Холодное, липкое осознание накрывало его с головой, затягивая в чёрный водоворот. Очередная скорая помощь, сплошной чёрный траурный наряд жены, её распухшие от многочасовых слёз глаза, официальная папка с извещением о смерти в руках офицера. Кто-то в огромной, неповоротливой армейской системе допустил ошибку. Роковую, совершенно бесчеловечную и непростительную ошибку на бумаге.
И судя по критическому состоянию Елены — по этой безумной, опасной для психики смеси невозможной надежды и звериного страха снова потерять его — она жила в этом персональном аду уже далеко не первый час, а может быть, и дни.
Елена сделала ещё один неуверенный шаг, а потом вдруг, словно сжатая стальная пружина, сорвалась с места. Она врезалась в него с такой бешеной, отчаянной силой, что Максим едва устоял на ногах, выпустив свой тяжёлый баул прямо на пыльную брусчатку. Он инстинктивно подхватил её, сжимая в стальных объятиях, пряча её голову от всего мира. Она рыдала в голос, страшно, надрывно и бесконтрольно, уткнувшись лицом ему в грудь. Всё её тело содрогалось в конвульсиях, и Максим физически почувствовал, как её очень горячие слёзы мгновенно пропитывают плотную ткань его пиксельной формы.
— Они сказали мне, что ты погиб! — захлёбывалась она словами сквозь истерические рыдания, цепляясь за его китель так крепко, будто он мог снова раствориться в воздухе. — Они пришли… Они стояли здесь, на нашем газоне, и сказали, что тебя больше нет. Боже мой, Максим, ты живой! Ты бьёшься… твоё сердце бьётся! Ты тёплый!
Через её дрожащее плечо он видел, как военные во дворе окончательно окаменели, не зная, куда девать глаза. Старший медик медленно, словно в замедленной киносъёмке, опустил оранжевый реанимационный чемодан на зелёную траву у кустов роз. Офицер-психолог уже доставал смартфон, отойдя в сторону и лихорадочно набирая номер высшего командования, чтобы немедленно, вне очереди доложить об этой сюрреалистической, невозможной по уставу ситуации.
Максим уткнулся лицом в волосы жены, жадно вдыхая такой родной, знакомый запах её шампуня, который сейчас смешался с горьким запахом её страха. Он дома. Он абсолютно жив и цел. Но то светлое, вымечтанное романтическое возвращение, о котором он столько грезил в сырых донецких и харьковских траншеях, только что со звоном разбилось на мелкие, острые осколки. Произошло что-то непоправимое. И он мысленно поклялся себе найти ту кабинетную крысу, которая, даже не заглянув в базы данных, поставила свой равнодушный росчерк под его смертью.