Уютная, залитая ярким солнечным светом гостиная их дома на Осокорках никогда прежде не казалась Максиму такой тесной и душной. Полковник Савенко сидел на самом краешке светлого кремового дивана. Того самого дивана, который Елена когда-то так тщательно выбирала в модном мебельном салоне на выходных, долго споря с Максимом об оттенке ткани и мягкости подушек. Парадный китель офицера со всеми его наградами выглядел максимально чужеродным и даже враждебным на фоне их мирного домашнего уюта и пастельных стен.
Рядом, в глубоком мягком кресле, тяжело и неловко устроился капеллан, отец Андрей. Это был крепкий седой мужчина с безгранично добрыми, но катастрофически усталыми глазами, в которых отражались сотни увиденных чужих трагедий. Остальных сопровождающих и бригаду медиков Максим вежливо, но очень категорично и по-командирски попросил подождать снаружи, за калиткой. Ему было жизненно необходимо хотя бы визуально вернуть контроль над собственным домом.
Он сидел рядом с Еленой на небольшой софе. Их пальцы переплелись так крепко, что костяшки на руках побелели от постоянного, нечеловеческого напряжения. Она не отпускала его руку ни на секунду, панически боясь разомкнуть ладонь. Женщина дышала прерывисто, и каждую минуту, словно сверяясь с реальностью, бросала на его лицо испуганный взгляд. Она неотрывно смотрела на его шею, проверяя, пульсирует ли там жилка, действительно ли ритмично поднимается его грудь от дыхания.
— Главный сержант Коваленко, — наконец разорвал гнетущую тишину гостиной полковник Савенко. Его голос звучал надломленно, каждое слово давалось старому офицеру с видимым усилием. — Я прекрасно понимаю, что слово «простите» сейчас не стоит абсолютно ничего. В этой ситуации это просто пустое сотрясение воздуха. Но я должен начать именно с него. Произошла катастрофическая, немыслимая ошибка в системе учёта потерь вашего сектора.
Елена рядом с мужем вздрогнула всем телом, словно от мощного удара током высокого напряжения.
— Объясните мне механику этого ужаса, господин полковник, — ледяным, безэмоциональным тоном приказал Максим, стиснув челюсти так, что заболели жевательные мышцы. — Пошагово. Без обобщений и военной лирики. Я хочу знать всё до мельчайших деталей.
Полковник медленно, словно грузчик, поднимающий неподъёмную тяжесть, открыл тёмную папку у себя на коленях.
— Это случилось ровно шесть дней назад. Восточный ноль, Купянское направление. Ваша эвакуационная бронегруппа попала под чрезвычайно плотный вражеский обстрел. Машина медицинской эвакуации была полностью уничтожена огнём после прямого попадания вражеского дрона. У нас двое павших героев. Обоих идентифицировали на месте лишь предварительно — по повреждённым металлическим пластинам бронежилетов и остаткам амуниции.
Максим тяжело закрыл глаза. Он прекрасно знал этот проклятый район и этот тип изнурительных боёв. Это было настоящее огненное горнило, где выживание часто зависело исключительно от слепой удачи, статистической погрешности и от того, в какую именно секунду ты успел упасть на землю.
— Одного из ребят предварительно идентифицировали как сержанта Артёма Коваленко. Это чрезвычайно опытный боец из смежной бригады, — полковник сделал тяжёлую паузу, подбирая слова. — Другой погибший — совсем юный солдат Юрий Ковальчук. Они работали вместе на том же самом сверхтяжёлом участке.
— Коваленко и Ковальчук, — медленно и очень чётко произнёс Максим, чувствуя, как в голове с грохотом складывается пазл. — И я — тоже Коваленко.
— Почти одинаковые инициалы и очень похожие фамилии, — тихо добавил капеллан, скорбно склонив седую голову. — Предварительный рапорт о потерях составлялся командиром в условиях непрерывного хаоса, под шквальным огнём и при полном отсутствии нормальной цифровой связи. Кто-то в штабе вашего сектора допустил роковую ошибку при сведении этих данных в электронные базы.
Елена глухо всхлипнула, снова пряча мокрое лицо на крепком плече мужа.
— Они сказали мне, что это было прямое попадание артиллерии, — прошептала она, и от её тона в комнате стало физически холодно. — Сказали, что ты совсем не мучился. Что это была мгновенная, безболезненная смерть на месте.
Максим почувствовал, как глубоко в груди закипает слепая, тёмная ярость, которую невозможно было контролировать. Она поднималась волной, вытесняя радость возвращения.
— Как это вообще технически возможно в эпоху цифрового учёта?! — его голос неожиданно сорвался на жёсткий рык. — Как можно официально уведомить семью, сломать людям жизнь, довести женщину до инфаркта, не имея стопроцентных, железобетонных доказательств и медицинских подтверждений?
— В первичном списке потерь, который передали по зашифрованной рации, значился «М. Коваленко», — терпеливо объяснил полковник Савенко. В его глазах читалось отчаяние кадрового офицера, которому приходится оправдывать чужую преступную халатность тыловиков. — Настоящий Герой, Артём, должен был быть записан как «А. Коваленко». Но в том кровавом хаосе бумаги перепутались. Офицер учёта в глубоком тылу увидел фамилию, поднял ваше личное дело, которое значилось как активное в этом же боевом квадрате, и просто… запустил стандартную бюрократическую процедуру оповещения.
— Но ведь вы пришли к ней целых четыре дня назад! — резко перебил его Максим, наклонившись вперёд. Внутренний архитектор в нём требовал чёткости и логики. — А сам бой был шесть дней назад. А как же обязательная экспертиза ДНК? А как же сверка медицинских данных в морге перед похоронами?
Полковник мрачно и очень тяжело вздохнул, опуская взгляд на папку.
— Экспертиза была назначена по протоколу. Но кто-то в высоких штабных кабинетах решил значительно ускорить процесс информирования. Сейчас на командиров оказывается сильное административное давление: требуют, чтобы семьи узнавали о потерях первыми от официальных лиц, а не из случайных публикаций в социальных сетях или от сослуживцев. Кто-то очень хотел проявить инициативу и закрыть статистику… Они грубо нарушили базовый протокол идентификации. Будет назначено жёсткое расследование соответствующих органов, я даю вам офицерское слово чести.
Максим до скрипа стиснул зубы. Какой-то тыловой карьерист решил выслужиться статистикой оперативности, а его любимая Елена заплатила за эту «эффективность» собственным психическим здоровьем. Он очень осторожно взял заплаканное лицо жены в свои мозолистые ладони.
— Леночка, родная моя… Что именно происходило все эти бесконечные дни? Расскажи мне. Пожалуйста.
Она сделала глубокий, судорожный вдох, отчаянно пытаясь успокоить дрожь побледневших губ.
— Они пришли во вторник, сразу после обеда. Их было трое. Позвонили в калитку. Я как раз вышла во двор и поливала твои любимые розы из шланга… Они были такими подчёркнуто вежливыми, говорили очень тихими, осторожными голосами. Врач сразу достала тонометр и предложила зайти в дом, выпить воды. А потом… потом они вручили мне официальное «Извещение о гибели». Этот сухой, жуткий казённый листок с синей гербовой печатью.
Она крепко зажмурилась, словно пытаясь навсегда стереть эту страшную картину из своей памяти.
— Максим, мы уже готовились к похоронам. Они должны были состояться завтра, ровно в одиннадцать утра. Там, на Аллее Героев городского кладбища. Твои родители срочно бросили всю свою устроенную жизнь, выехали из-за границы и прибыли в Киев сегодня рано утром. Твоя родная сестра сейчас в дороге из другого города. Я лично, сквозь слёзы, обзвонила всех наших университетских друзей и коллег. Боже, Максим, я даже написала большой прощальный пост на своей странице в интернете…