Утро двойных похорон выдалось именно таким, каким и должен был быть этот тяжелейший день в их общей жизни: свинцово-серым, пронзительно ветреным, с мелкой, колючей моросью, густо висевшей в воздухе. Августовское киевское небо словно искренне оплакивало тех ребят, которые сегодня должны были навсегда обрести свой вечный покой в столичной земле.
Дмитрий молча стоял перед большим зеркалом в их спальне. Он медленно, непослушными, закоченевшими пальцами застёгивал блестящие пуговицы на своём парадном кителе. Это была та самая, идеально вычищенная в салоне «Магия Чистоты» форма, которую его Марьяна ещё несколько дней назад дрожащими руками готовила к тому, чтобы бережно положить в его гроб. Теперь эта плотная, пахнущая свежестью ткань плотно облегала его живые, горячие плечи, но физически ощущалась на теле такой нестерпимо тяжёлой, словно была отлита из чистого свинца.
Марьяна бесшумно появилась в дверном проёме спальни. Она была одета в строгое, наглухо закрытое чёрное платье и тёмный плащ, а её роскошные тёмные волосы были полностью скрыты под траурным платком. Женщина выглядела невероятно бледной, словно мраморная античная статуя, но удивительно, жутко спокойной — как человек, который уже до дна выплакал абсолютно все свои слёзы за эти адские дни и перешёл границу собственной боли.
— Ты уже готов? — очень тихо, почти шёпотом спросила она, останавливаясь рядом с ним и глядя в зеркало на их общее отражение.
Дмитрий ещё раз тяжело, исподлобья посмотрел на своё загорелое, осунувшееся лицо. Можно ли вообще быть морально готовым к собственным похоронам, даже если в закрытом гробу под мокрой землёй сегодня будешь лежать не ты?
— Да, Марика, — глухо ответил он, осторожно беря её ледяную руку в свою. — Поехали. Мы должны там быть. Это наш самый главный долг.
Всю дорогу они ехали молча, слушая только ритмичный, убаюкивающий стук резиновых дворников по лобовому стеклу машины. Дмитрий уверенно вёл автомобиль через весь затянутый туманом город к Лесному кладбищу, где на большой Аллее Героев под дождём пронзительно и гордо развевались сотни сине-жёлтых флагов. Это величественное и одновременно нестерпимо болезненное зрелище всегда сжимало горло: целое бескрайнее море знамён, каждое из которых означало чью-то оборванную молодую жизнь, чью-то навсегда разрушенную вселенную.
Когда они наконец подъехали к закрытому сектору воинских захоронений, там уже собралось огромное множество людей. Длинной вереницей стояли машины, мрачные побратимы с охапками красных гвоздик и родственники, полностью одетые в чёрное. У центрального входа их сразу встретил майор Ильенко. Старый офицер выглядел ещё более измученным и серым, чем во время их вчерашнего тяжёлого разговора.
— Господин сержант, госпожа Марьяна. Я искренне, от всего сердца благодарен вам за то, что вы нашли в себе мужество прийти сюда сегодня, — тихо произнёс майор. — Семьи погибших очень просили, чтобы вы стояли рядом с ними в первом ряду. Госпожа Дарина категорически на этом настаивала ещё с самого утра.
Их чрезвычайно осторожно провели в первые ряды, позволив встать чуть в стороне от ближайших родственников. Дмитрий сразу увидел два закрытых гроба, торжественно накрытых большими государственными флагами. Две разные судьбы, две жизненные истории, которые были жестоко оборваны в одно страшное мгновение под Покровском.
У первого гроба стояла женщина лет сорока пяти — Наталья, вдова опытного сержанта Андрея Гаврилюка. Её с обеих сторон бережно поддерживали под руки двое уже взрослых сыновей-подростков. А у другого гроба стояла совсем юная, невероятно хрупкая Дарина. Она судорожно, до побеления пальцев держалась за руку пожилой женщины, вероятно своей матери, и неотрывно смотрела на гроб мужа Назара так, словно весь окружающий мир для неё навсегда перестал существовать.
Официальная церемония прощания началась. Военный капеллан низким, проникновенным голосом говорил о высшей жертвенности, о подлинной любви к своей земле, о том, что эти ребята отдали самое дорогое. Он чётко называл их имена. Дмитрий слушал эту речь и почти физически ощущал каждый тяжёлый удар собственного сердца. Все эти красивые, правильные, величественные слова ещё вчера должны были звучать именно о нём.
Когда над могилами надрывно зазвучала традиционная траурная мелодия, абсолютно все присутствующие как один опустились на правое колено. Дмитрий встал на колено прямо в мокрую, холодную траву рядом с Марьяной, низко склонив голову. Он сейчас отдавал высшую дань тем людям, чья внезапная смерть стала ценой его собственной жизни и счастья его жены.
Прозвучал воинский салют. Три громких, синхронных залпа в хмурое небо. Военные из почётного караула, чеканя шаг, начали медленно, идеально ровными треугольниками складывать государственные флаги с гробов.
Майор Ильенко подошёл к Наталье и, снова встав перед ней на колено, осторожно вручил ей сложенный флаг. Затем он так же подошёл к юной Дарине. Девушка приняла эту ткань своими невероятно дрожащими руками, с силой прижала её к груди и крепко зажмурилась, словно отчаянно пытаясь впитать в себя последние остатки тепла своего любимого.
Дмитрий почувствовал, как к горлу подступает удушье. Это должен был быть флаг его Марьяны. Если бы ту проклятую штабную ошибку не обнаружили, Марьяна сейчас стояла бы именно там, под этим холодным дождём, прижимая к груди ткань, символизировавшую смерть мужа, который на самом деле был совершенно жив.
После завершения официальной церемонии Дарина вдруг оторвалась от матери и направилась прямо к ним. Она была белой как мел, с жутко красными глазами, но её походка была на удивление твёрдой.
— Вы Дмитрий Гавриленко, да? — спросила она очень тихим, надломленным голосом.
— Да, это я. Примите мои самые искренние соболезнования вашей огромной утрате, Дарина.
— Я очень хотела увидеть вас вживую, — резко перебила она его. Её взгляд был очень странным — жгучая смесь абсолютной пустоты, боли и какого-то непонятного любопытства. — Понимаете, четыре дня я жила и свято верила, что мой Назарчик жив. А оказалось с точностью до наоборот. Я просто хотела лично посмотреть в глаза тому, кому так невероятно повезло в этой страшной лотерее.
Марьяна сделала шаг вперёд и крепко, по-матерински взяла Дарину за холодную руку.
— Эта проклятая война вообще несправедлива с первого дня, — сухо сказала Дарина. Она медленно достала из глубокого кармана своего чёрного пальто маленькую фотографию. На ней был совсем молодой, улыбающийся парень. — Это мой Назар. Я очень хочу, чтобы вы забрали это себе.
— Дарина, девочка, я не могу это взять… — начал было Дмитрий, потрясённый этим жестом.
— Возьмите. Пожалуйста, я вас умоляю. Я категорически не хочу, чтобы мой любимый остался для вашей семьи просто какой-то безликой «ошибкой в бумажном рапорте». Я хочу, чтобы вы каждый день знали и видели, кто именно ушёл в землю вместо вас. Он был невероятно добрым. Программистом до большой войны. Он обожал собак и мечтал построить нам светлый таунхаус. Просто помните его таким. И живите теперь за двоих.