Роман Коваль научился спать так, как спят хищники, или те, на кого они охотятся — очень чутко, улавливая каждое изменение в пространстве. Даже теперь, спустя три года после выхода в отставку из Сил специальных операций, его тело отказывалось забывать старые привычки. Малейшая аномалия, едва уловимый шорох или изменение освещения мгновенно вырывали его из сна. Но вибрация телефона, разорвавшая тишину квартиры на Подоле в 14:47, не была «едва уловимой». Она была резкой, настойчивой, тревожной. Звонили из лицея, где учился его сын. Был разгар учебного дня.
— Роман Николаевич? — женский голос на другом конце провода откровенно дрожал, срываясь на хрип. Роман сразу узнал Ирину Александровну, классного руководителя и учительницу литературы. — Это лицей. У нас… у нас произошел инцидент.
— Что с Матвеем? — голос Романа прозвучал ровно, но внутри уже начал раскручиваться тугой, холодный маховик тревоги.
— Вашего сына сейчас везут в городскую больницу скорой помощи. На левый берег, — женщина едва сдерживала слезы.
Роман уже был на ногах. Одной рукой он натягивал куртку, другой сгребал со стола ключи от машины.
— Что именно произошло? Коротко и по существу.
— Парни из футбольной академии… Несколько игроков старшей группы. Роман Николаевич, все очень серьезно. Парамедики скорой сказали, что подозревают тяжелую черепно-мозговую травму.
Путь от Подола до больницы на Братиславской должен был занять как минимум минут сорок, с учетом осенних киевских пробок. Роман доехал за восемнадцать. Его руки крепко, до побелевших костяшек, сжимали руль, лицо оставалось каменным, но мозг работал в режиме перегрузки. Он автоматически каталогизировал угрозы, просчитывал маршруты, оценивал худшие сценарии — делал все то, что привык делать во время боевых выходов. Все то, что он надеялся больше никогда не применять в мирной жизни, тем более по отношению к собственному ребенку.
Коридоры реанимационного отделения встретили его слепящим светом люминесцентных ламп и стойким, тошнотворным запахом дешевого дезинфектора и лекарств. За стеклянной перегородкой палаты интенсивной терапии неподвижно лежал Матвей. Ему было семнадцать лет, и сейчас отец едва мог его узнать.
К тонким рукам парня тянулись прозрачные трубки капельниц, а ритмичное, искусственное шипение аппарата ИВЛ означало, что машина дышит вместо него. Левая часть лица Матвея распухла настолько, что превратилась в один сплошной темно-багровый синяк. Белоснежные бинты, которыми была туго перебинтована голова, местами пропитались тревожными красными пятнами.
— Господин Коваль? — к нему подошла медсестра. На ее бейдже значилось имя «Екатерина». Она выглядела уставшей, но смотрела с искренним сочувствием. — Ваш сын сейчас стабилен, но следующие сорок восемь часов будут критическими. Компьютерная томография показала вдавленный перелом свода черепа.
— Кто его ведет? — коротко спросил Роман, не отрывая взгляда от сына.
— Заведующий нейрохирургией. Он лучший специалист в городе, поверьте, мы делаем все возможное.
— Как именно это произошло? — голос Романа звучал настолько глухо и безэмоционально, что Екатерина невольно вздрогнула. Это ледяное спокойствие пугало куда больше, чем типичные родительские истерики или крики, к которым она привыкла в реанимации.
Медсестра нервно оглянулась на мужчину в штатском, который стоял неподалеку от поста.
— Следователь Панасюк занимается этим делом. Но, из того, что слышала бригада скорой… нападавших было много. Травмы очень массивные: сломанные ребра, внутренние гематомы, тяжелая травма головы. Роман Николаевич… вашего мальчика били очень, очень жестоко.
Следующие три часа Роман просидел на неудобном пластиковом стуле у кровати Матвея. Его сын всегда был тихим. Он рос вдумчивым юношей, который предпочитал книги шумным компаниям, рисование — агрессии. Это был светлый, добрый ребенок. Тот самый парень, который всегда помогал пожилым соседкам донести пакеты из супермаркета, а по выходным волонтерил в приюте для бездомных животных под Киевом.
Еще в прошлое воскресенье они вместе ездили на рыбалку на Десну, сидели у костра, и Матвей увлеченно рассказывал, как мечтает поступить в аграрный университет на ветеринарную медицину. А сейчас… сейчас он мог больше никогда не открыть глаза.
Около шести вечера к палате подошел следователь Леонид Панасюк. Это был мужчина лет сорока пяти, в мятом пиджаке, с глубокими морщинами и невероятно усталым взглядом. Взглядом человека, который каждый день видит худшее, на что способны люди, и давно утратил иллюзии насчет справедливости.
— Господин Коваль? Я майор Панасюк. Мне нужно задать несколько вопросов о вашем сыне. Были ли у него враги? Конфликты в лицее? Долги?
— У Матвея нет врагов, — отрезал Роман. — Он не из тех, кто ищет проблемы.
Следователь медленно кивнул, доставая блокнот.
— Первичный рапорт выглядит так: семеро воспитанников элитной юношеской футбольной академии, которые учатся в том же лицее, зажали вашего сына на лестнице западного крыла после четвертого урока. Свидетели слышали шум, но пока охрана лицея соизволила подняться, ваш сын уже был без сознания.
Майор сделал паузу, тяжело вздохнув.
— Эти парни утверждают, что это была просто мужская потасовка, которая вышла из-под контроля. Их официальная версия — Матвей сам начал драку.
— Мой сын весит шестьдесят килограммов, — Роман медленно поднял глаза на следователя. В его взгляде не было гнева, только чистый, пронизывающий холод. — Вы всерьез хотите сказать, что он первым набросился на семерых профессиональных спортсменов?
— Я говорю вам лишь то, что сейчас фиксируют в протоколах они, — Панасюк понизил голос, оглядываясь. — Их адвокаты прибыли в райотдел быстрее, чем мы успели привезти самих фигурантов. Руководство лицея уже выпустило заявление, где называет это «досадным несчастным случаем во время юношеских игр».
Следователь наклонился ближе к Роману.
— Слушайте, между нами… У меня есть трое свидетелей, которые видели совсем другое. Но это перепуганные дети. А футбольная академия — это курица, несущая золотые яйца для этого лицея. Родители этих игроков… скажем так, это люди со связями, которые решают вопросы одним звонком.
Роман молча впитал эту информацию. Его аналитический ум уже начал выстраивать схему связей.
— Имена нападавших.
Панасюк замялся на мгновение, потер переносицу, а потом открыл свой блокнот.
— Денис Фоменко. Артем Осадчий. Борис Гринченко. Вадим Гайдай. Евгений Палий. Иван Христенко. И Максим Мазур.
Следователь закрыл блокнот.
— Все — выпускники. Все — звезды юношеской лиги, которых уже разбирают ведущие клубы Европы. Отец Фоменко — владелец «КиевМонолитСтроя», держит половину коммерческой недвижимости столицы. Отец Осадчего — депутат горсовета, метит в парламент. Понимаете, куда ветер дует?
— Понимаю, — тихо, но чрезвычайно четко ответил Роман.
Той ночью сердце Матвея останавливалось дважды. Во второй раз врачам едва удалось его запустить. Роман стоял в темном коридоре за стеклом реанимации, глядя, как медики роятся вокруг кровати его единственного ребенка, как разряды дефибриллятора подбрасывают худое тело.
И именно в этот момент что-то тяжелое и ледяное окончательно осело у него в груди. Это не была ярость. Ярость — это горячее, хаотичное и абсолютно бесполезное чувство, которое ведет к ошибкам. То, что он чувствовал сейчас, было чем-то другим. Это было то самое кристально чистое ощущение, которое накрывало его во время самых тяжелых спецопераций на востоке. Абсолютная, безупречная оперативная ясность…
Продолжение истории — НАЖИМАЙТЕ на кнопку ВПЕРЕД 👇👇👇