Роман приехал к своему дому на Подоле без четверти девять. Улица дышала типичным спокойствием старого киевского района — тихо шумели каштаны, редкие прохожие уже давно разошлись по домам, окна светились теплым светом телевизоров. Он припарковал свой внедорожник, не включая свет в квартире, встал у окна и ждал.
Ровно в 20:57 тишину разорвал грохот моторов. Три массивных, черных автомобиля премиум-класса — два «Мерседеса» G-класса и один бронированный «Ленд Крузер» — нагло въехали в узкий двор, перекрыв выезд. Двери открылись, и на асфальт ступили семеро мужчин.
Они не были мелкими бандитами. Это были люди в дорогих кашемировых пальто и брендовых куртках, чьи лица иногда мелькали в финансовых новостях или на политических ток-шоу. Но сейчас в их руках блестели бейсбольные биты и тяжелые металлические монтировки. Их лица были искажены яростью, спесью и непривычным для них ощущением утраты контроля.
Эдуард Фоменко, владелец строительной компании, шел первым. Даже в свои шестьдесят он оставался крупным, грузным мужчиной, весом больше ста килограммов. За ним шагали депутат Осадчий, подрядчик Гринченко и еще четверо разъяренных отцов, чьи сыновья сейчас лежали в больницах с раздробленными суставами. Все они привыкли ломать судьбы другим. Но никто из них никогда не смотрел в глаза настоящему хищнику.
Роман не стал ждать, пока они начнут выламывать дверь подъезда. Он спокойно открыл ее сам и вышел на тускло освещенное крыльцо. Его руки были пусты и свободно опущены вдоль тела. Спрятанные под козырьком подъезда, в корпусе фонаря и в декоративной лепнине камеры бесшумно фиксировали каждую секунду, каждый звук.
— Добрый вечер, господа, — ровным голосом поздоровался Роман.
Фоменко сделал шаг вперед, угрожающе положив биту на широкое плечо. Его лицо покраснело от гнева.
— Ты, контуженная мразь. Ты серьезно думал, что сможешь покалечить наших пацанов и тебе за это ничего не будет?
— В момент нападения на ваших сыновей я находился в палате интенсивной терапии. Вместе со своим сыном, который едва не умер из-за их действий. Есть десятки свидетелей.
— Свои сказки будешь рассказывать на кладбище! — оскалился Осадчий, крепче перехватив монтировку. — Мы знаем, что это твоя работа. Никто другой в этом городе не имеет ни подготовки, ни наглости, чтобы так методично ломать кости.
— Возможно, кто-то просто решил, что вашим сыновьям пора познакомиться с таким понятием, как «последствия»? Говорят, это очень полезный жизненный опыт, — тон Романа оставался ледяным и спокойным, как вода в зимней Десне.
Гринченко сделал резкий замах битой, остановив ее в нескольких сантиметрах от лица Романа.
— Ты думаешь, это шутки? Думаешь, если ты побегал где-то там со спецназом, то мы тебя испугаемся? Мы держим этот город! Суды, полиция, прокуратура — все они едят с наших рук. Мы сотрем тебя в порошок.
— Так же, как вы стерли заявления других родителей, чьих детей калечили ваши выродки? — спросил Роман, глядя прямо в глаза Гринченко. — Скольких подростков они отправили в больницы? Скольким семьям вы затыкали рты деньгами или угрозами?
— Те дети сами были виноваты. Это был просто жесткий мужской спорт, — огрызнулся один из отцов-юристов, стоя чуть позади. — Твой щенок оказался слишком слабым, чтобы играть по правилам сильных. Вот и все.
— Мой сын получил вдавленный перелом черепа. Семеро профессиональных спортсменов забили его до полусмерти, а потом продолжили бить без сознания. Это не спорт. Это покушение на убийство, совершенное группой лиц.
— Заткнись! — рявкнул Осадчий-старший. — Твой ублюдок сам спровоцировал конфликт! Наши парни просто защищали свою честь.
— Семеро стокилограммовых бугаев защищали свою честь от парня, который весит шестьдесят килограммов? Любопытная у вас математика. И любопытная у вас честь.
Фоменко поднял биту выше.
— Мы приехали сюда не для дискуссий. Мы приехали объяснить тебе твое место в пищевой цепочке. Ты уничтожил будущее наших сыновей. Ты отнял у них контракты, карьеру, их жизнь. Теперь мы отнимем твою.
— А потом, когда мы закончим с тобой, — добавил Осадчий, брызжа слюной, — ты будешь умолять, чтобы мы позволили тебе взять те деньги, которые предлагал Лозовой, и исчезнуть из этого города навсегда.
— Деньги за то, чтобы я простил социопатов, которых вы воспитали? За то, чтобы они и дальше чувствовали себя богами? — Роман едва заметно качнул головой.
— Именно так. Но теперь ты не получишь ни копейки. Только боль, — Фоменко посмотрел на своих сообщников. — Покажите этому герою, что бывает, когда переходишь дорогу серьезным людям.
Они двинулись на него все разом, поднимая оружие. Это был их первый и последний просчет той ночью.
Роман не сдвинулся с места. Он не моргнул и не отшатнулся. Он просто смотрел на них, а его мозг за доли секунды просчитывал траектории, углы атаки, распределение веса и инерцию тел. Двадцать лет непрерывных тренировок и боевых действий научили его читать движения противника еще до того, как тот их завершит.
Когда тяжелая бита Фоменко со свистом рассекла воздух, целясь Роману в висок, Романа там уже не было.
Он нырнул под замах, мягко скользнув в сторону. Его рука вылетела вперед, как стальная пружина, ударяя в разогнутый локтевой сустав олигарха. Раздался глухой хруст. Фоменко дико взревел, выпустив биту, которая с лязгом покатилась по бетону. Его рука повисла неестественно, связки были разорваны.
Осадчий с ревом бросился следом, занося над головой металлическую монтировку. Роман резко пошел на сближение, войдя в «мертвую зону» атаки. Короткий, невероятно жесткий удар в солнечное сплетение выбил из депутата весь воздух. Осадчий согнулся пополам, хватая ртом кислород, и в ту же секунду колено Романа встретилось с его лицом. Монтировка с лязгом упала на землю. Депутат рухнул на асфальт, заливаясь кровью из разбитого носа.
Гринченко и еще один из отцов атаковали одновременно, пытаясь взять его в «клещи». Это была бы неплохая идея, если бы они были слаженной командой. Роман сделал резкий шаг назад, заставляя их потерять дистанцию. Гринченко ударил высоко, целясь в голову, его напарник — низко по ногам. Роман перепрыгнул через нижний удар, в воздухе перехватил биту Гринченко прямо во время ее дуги, вырвал оружие из его рук и, используя инерцию собственного разворота, опустил биту прямо на колено второго нападавшего. Сустав подломился с жутким хрустом. Мужчина рухнул на асфальт с нечеловеческим криком.
Трое других, стоявших позади, внезапно замерли. Иллюзия их силы только что разбилась о жестокую реальность. Эти люди управляли корпорациями, заседали в наблюдательных советах и решали судьбы миллионов за закрытыми дверями кабинетов. Они принесли оружие на расправу к человеку, который всю свою жизнь посвятил войне.
Роман не стал ждать, пока к ним вернется храбрость. Он молниеносно сократил дистанцию. Точечный, рассчитанный до миллиметра удар по нервным узлам на шее одного из юристов — и тот рухнул на землю, в сознании, но полностью парализованный.
Последний из нападавших в панике замахнулся арматурой. Роман перехватил его запястье, слегка нажал на болевые точки, заставив пальцы разжаться, и сделал классическую подсечку. Мужчина с грохотом рухнул лицом в асфальт. Роман зафиксировал его, прижав коленом позвоночник.
Тишину, наступившую после этого, нарушали только стоны семерых травмированных мужчин. Все длилось меньше тридцати секунд.
Один из них, отползая по асфальту, поднял дрожащие руки. Его лицо было белым от ужаса.
— Стой! Стой! Ты больной ублюдок! Это нападение! Мы тебя посадим! Ты сгниешь в тюрьме!
Роман медленно выпрямился, даже не сбив дыхания.
— Вы приехали к моему дому посреди ночи. Все семеро. Вооруженные. Вы напали первыми.
Он спокойно поднял руку и указал на объективы камер, скрытые под козырьком.
— Несколько ракурсов. Идеальный звук. Вы сами под запись признались в сокрытии преступлений своих детей. Вы признались в давлении на свидетелей и подкупе руководства лицея. Вы угрожали мне убийством. А потом попытались это убийство совершить. Все это зафиксировано.
Мужчины на земле замерли. Фоменко баюкал сломанную руку, тихо постанывая. Осадчий пытался остановить кровь, заливавшую его дорогое пальто.
— Данные уже синхронизированы с облачными серверами в Европе, — ледяным тоном продолжил Роман. — Их невозможно стереть или изъять «по звонку» вашему знакомому прокурору. Мой адвокат имеет четкие инструкции: если это дело попытаются развалить в суде, или если с головы моего сына упадет хоть волос, записи будут отправлены во все международные медиа, посольства и антикоррупционные ведомства.
— Вы… вы не понимаете, что делаете, — прохрипел Гринченко. — Мы вас уничтожим. У нас такие связи…
— У вас есть деньги и коррупция. А у меня есть доказательства, закон и право на самооборону, — отрезал Роман. — Ваши сыновья сядут за умышленное причинение тяжких телесных повреждений. Директор Лозовой пойдет под суд за сокрытие преступления. Ваши компании попадут под такие проверки, после которых вы потеряете все. А вы сами будете отвечать за создание организованной преступной группы.
— Ты… ты просто псих… — прошептал Осадчий. — Ты не мог этого спланировать…
— Вы думали, что имеете дело с очередной жертвой, которую можно запугать. Но я двадцать лет уничтожал людей, куда более страшных и профессиональных, чем семеро пузатых дядек с бейсбольными битами, — Роман смотрел на них сверху вниз. — Вы правда думали, что сможете меня напугать?
Издалека донесся вой сирен. Полицию вызвали соседи — Роман договорился об этом заранее, предупредив их о «возможных провокациях». Все шло точно по его оперативному плану.
Первым во двор влетел патрульный «Аутлендер», а за ним — служебная машина майора Панасюка. Следователь вышел из автомобиля и замер. Картина была красноречивой: семеро «хозяев жизни» валялись на асфальте среди разбросанного оружия, скуля от боли. А посреди этого хаоса абсолютно спокойно стоял Роман Коваль, держа в руке телефон с открытым файлом видеозаписи.
— Господин майор, — кивнул ему Роман. — Хорошо, что вы так быстро. Группа вооруженных лиц проникла на придомовую территорию и совершила попытку покушения на мою жизнь. Пришлось применить меры необходимой самообороны. Все доказательства, включая их признания в других преступлениях, зафиксированы.
Панасюк перевел взгляд с камер на стене на окровавленное лицо депутата Осадчего. На лице старого, уставшего от системы следователя вдруг появилась очень искренняя, почти мальчишеская улыбка.
— Вызывайте скорые, — бросил Панасюк своим патрульным. — И готовьте камеры в изоляторе. Ночь будет очень долгой. А вам, господин Коваль, придется проехать с нами. Писать заявление.
— У меня есть время, — спокойно ответил Роман.
Когда Фоменко, шипящего от боли, грузили в карету скорой под конвоем, он встретился взглядом с Романом.
— Это еще не конец, контуженный. Ты пожалеешь.
— Нет, Фоменко, — тихо сказал Роман. — Это как раз конец.