На седьмой день Матвея перевели из реанимации в обычную палату интенсивной терапии. Перелом свода черепа постепенно срастался, а страшный отек на лице уменьшился, хотя гематомы все еще имели болезненный желто-зеленый оттенок. Конечно, впереди были долгие месяцы физиотерапии, наблюдений у невролога и работы с психологом, но самое страшное осталось позади.
Роман помог сыну сесть на кровати. Матвей двигался медленно, морщась от тупой боли в голове, но он был жив. Он дышал сам.
— Папа, — прошептал парень тем же вечером. Его голос был тихим, надтреснутым после долгого пребывания с трубкой ИВЛ. — Я слышал, как медсестры шептались в коридоре. Те парни из академии… которые напали на меня… Тебе не надо о них беспокоиться.
— Они говорят, что это сделал ты. Но ты был здесь. Все это время. Я помню, что ты был рядом.
Роман тепло улыбнулся, подвинув стул ближе к кровати.
— Именно так. Я был здесь. Я заботился о тебе. Это единственное, что имеет значение.
Матвей внимательно, по-взрослому серьезно посмотрел в лицо отцу. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на глубокое, почти интуитивное понимание ситуации.
— Когда я был в коме… где-то там, в темноте, я иногда слышал твой голос. Ты обещал, что все будет хорошо. Что мне не надо бояться.
— Так и будет, сынок.
— Те парни… — голос Матвея вдруг задрожал, а в глазах появились слезы бессилия. — Папа, они делали это и раньше. С другими детьми. Но все в лицее молчали. Боялись. Их семьи держат в страхе полгорода. Денис держал меня за руки, пока остальные… — он всхлипнул, не в силах закончить фразу. — Они смеялись, папа. Они называли меня «никем». Говорили, что этот мир принадлежит им, и они могут размазать меня, как насекомое.
Роман почувствовал, как внутри снова кристаллизуется та самая холодная, абсолютная ясность.
— Они ошибались.
— Лицей ничего не сделает. Мама звонила сегодня днем… — Бывшая жена Романа, Елена, жила в Польше, имела новую семью и виделась с сыном несколько раз в год. Они развелись мирно, но стали совсем чужими людьми. — Она плакала. Говорила, что директор Лозовой предлагал ей «компенсацию» на лечение. Будто мы должны радоваться их подачкам и молчать. Мама просила взять деньги и не лезть на рожон. Она боится.
— Мы не возьмем их грязных денег.
Матвей слабо улыбнулся, смахнув слезу:
— Я так ей и сказал.
Тем вечером, когда Матвей уснул под действием обезболивающего, телефон Романа тихо завибрировал. Сообщение пришло со скрытого номера:
«Мы знаем, что это твоих рук дело, контуженный. Завтра в 21:00. Будем у твоего дома. Жди гостей. Без полиции, если хочешь, чтобы твой мелкий дожил до выпуска».
Роман спокойно набрал ответ:
«Жду».
Следующий день был посвящен тщательной подготовке. Сначала он поехал на Петровку, в старый гаражный кооператив, где арендовал бокс под вымышленным именем. Там хранились вещи из его прошлой жизни. Экипировка, которая официально была «списана», но на самом деле осела в его надежном тайнике.
Тактическая аптечка, средства спецсвязи, портативные «глушилки» сигналов, профессиональная аппаратура для аудио- и видеофиксации. Была там и оружие, но Роман даже не открыл тот ящик. Он знал, что оно ему не понадобится.
Родители «мажоров», которые собирались приехать к нему на расправу, не были тренированными бойцами. Они были влиятельными, надменными и злыми мужчинами, привыкшими решать проблемы деньгами, связями или запугиванием через свою службу безопасности. Они ехали на Подол, чтобы унизить человека, которого считали слабее себя. Они не имели ни малейшего представления, как выглядит настоящая, смертельная угроза.
После гаража он поехал к своей квартире в старом фонде на Подоле. Осмотрел двор. Проверил систему внешнего наблюдения, которую установил еще несколько лет назад. Четыре скрытые камеры с микрофонами высокой чувствительности. Он убедился, что данные автоматически заливаются в защищенное облачное хранилище и синхронизируются с тремя независимыми серверами в Европе. Проверил углы обзора, настроил контрастность для ночной съемки.
Потом он заехал по адресу, который нашел в базах данных накануне. Это была небольшая съемная квартира на Борщаговке. Когда учительница Ирина Александровна открыла дверь, в ее глазах мелькнул искренний испуг, смешанный с чувством вины.
— Роман Николаевич… Вы? Как там Матвей?
— Идет на поправку. Я приехал поблагодарить вас. За то, что вы тогда сразу позвонили. За то, что не стали ждать «разрешения» руководства.
Женщина нервно провела рукой по волосам и оглянулась на лестничную площадку, словно ожидала, что их подслушивают.
— Матвей — замечательный мальчик. То, что с ним сделали… это просто ужас.
Она запнулась.
— В городе ходят разные слухи… о тех парнях из футбольной академии.
— Я был в больнице без перерыва. Это подтверждено документально и свидетелями, — ровно сказал Роман.
— Да-да, конечно, — она опустила глаза. — Роман Николаевич… Ваш сын раньше подходил ко мне. Он рассказывал, что его травят. Я пыталась поднять этот вопрос на педсовете, но директор Лозовой сказал мне «не лезть не в свои дела». Сказал, что из этих парней вырастут чемпионы, а Матвею надо просто отрастить мужской характер и не ныть. Я должна была сделать больше. Я должна была кричать об этом.
На ее глаза навернулись слезы.
— Эти мажоры терроризировали половину лицея. Но никто никогда не жаловался в полицию, потому что их семьи способны уничтожить жизнь кому угодно. У них абсолютная власть.
— Была, — тихо, но твердо поправил ее Роман. — Это в прошедшем времени.
Он покинул ее квартиру и вернулся в больницу. Остаток вечера он провел с сыном. Они говорили об обычных, будничных вещах: обсуждали новый фильм, строили планы на лето, спорили, какой корм лучше купить для приюта, когда Матвея выпишут. Это был нормальный разговор отца и сына.
Около восьми вечера Роман поправил сыну одеяло.
— Мне нужно домой, завезти кое-какие вещи. Отдыхай. Завтра увидимся.
Матвей кивнул, уже засыпая.
Роман вышел на улицу, вдохнув прохладный киевский воздух. Капкан был установлен. Системы настроены. Оставалось только дождаться, когда звери сами зайдут в клетку.