— И ты пришла устраиваться уборщицей именно сюда… — начал понимать ситуацию майор Злотник. Его голос звучал напряженно, он то и дело поглядывал на дверь кабинета.
— Потому что эта база — единственное место, которое нас с Тарасом сейчас физически связывает, — я не отрывала глаз от генерала Остапенко. — Это наш старый кинологический центр, просто перенесенный на новую территорию. Наши псы, наше наследие. Если он ищет безопасный, но надежный контакт со мной, он неизбежно придет сюда. И те вчерашние ночные попытки прорыва лесного периметра… поверьте мне, это не вражеская диверсионная группа. Это он профессионально проверяет вашу систему безопасности.
В кабинете повисла густая токсичная тишина. Ситуация приобретала масштабы настоящей катастрофы: на территории сверхсекретного объекта находится либо старый «крот», либо невидимый призрак из прошлого, который знает все протоколы охраны лучше нынешних караульных.
Следующие несколько часов элитная база гудела, как потревоженный улей. Невероятные слухи разлетались по длинным коридорам быстрее лесного пожара: «Уборщица оказалась легендой разведки», «Мавка воскресла», «Сам генерал отдавал ей честь на плацу».
Старший лейтенант Черный сидел один в пустой канцелярии, тупо глядя на идеально чистый лист бумаги формата А4. Сверху он уже успел вывести аккуратным почерком: «Командиру воинской части… Рапорт».
Он больше не мог здесь оставаться. Жгучий, удушливый стыд буквально выедал его изнутри, не оставляя места для воздуха. Он, боевой офицер, повел себя с героиней, о которой читал в секретных докладах, как последний самодовольный болван.
Дверь канцелярии открылась без стука.
Я вошла в комнату уже без своего серого, порванного прикрытия. На мне была чистая, идеально подогнанная форменная флисовая кофта цвета «койот», которую только что дрожащими руками выдал со склада завхоз, и удобные тактические брюки. На правом плече — официальный шеврон старшего инструктора по тактике. Буран бесшумно вошел следом и сразу сел у входа, надежно блокируя дверь.
Андрей мгновенно вскочил из-за стола, вытянувшись по стойке «смирно», словно курсант-первокурсник.
— Товарищ капитан! Я… я как раз пишу документ…
Он виновато и обреченно кивнул на лист с рапортом.
Я спокойно, не торопясь подошла к его столу, взяла бумагу, быстро пробежала глазами по тексту: «…Прошу перевести меня в боевую пехотную часть на линию соприкосновения на должность командира штурмового взвода…»
Глядя ему прямо в глаза, я медленно, с наслаждением разорвала его рапорт пополам. Потом сложила куски и разорвала еще раз.
— Я этого не принимаю, старший лейтенант Черный, — ровным голосом сказала я, бросая обрывки бумаги в пластиковую урну под столом.
— Я не имею никакого морального права здесь оставаться, — голос Андрея предательски сорвался. — Я опозорил свою форму. Я унижал вас перед всем личным составом, я травил вас…
— Ты вел себя как самовлюбленный идиот, Андрей. Это объективная горькая правда. — Я присела на край его рабочего стола, скрестив руки на груди. — Но ты — блестящий кинолог. Я видела, как ты настраиваешь Бурана перед стартом на полосе. Ты чувствуешь сердце собаки. Этому невозможно научиться ни по каким учебникам в мире, это дается только от природы.
— Но как вы можете мне доверять… после всей этой грязи?
— А теперь слушай меня очень внимательно, «Беркут». — Мой тон мгновенно стал жестким, металлическим, как лезвие ножа. — Мне сейчас абсолютно не нужны твои театральные самобичевания или извинения. Мне критически нужны люди, которым я могу доверить свою спину. Очень скоро здесь начнется настоящий ад. «Призрак» где-то рядом. И я не уверена, что он действует один. Поэтому мне нужно четко знать прямо сейчас: ты стоишь со мной в одном боевом строю или ты трусливо бежишь в окопы прятаться от собственной совести?
Черный молчал около минуты. На его лице ходили желваки, в глазах происходила внутренняя битва. Потом он шумно выдохнул:
— Я с вами, товарищ капитан. До самого конца.
— Вот и отлично. А Буран тебя все равно любит, дурак ты такой. Боевые собаки крайне редко ошибаются в людских душах. Даже если эти люди иногда ведут себя как полные идиоты.
Впервые за эти бесконечные дни я улыбнулась ему. Не вежливой холодной маской уборщицы, а по-настоящему.
Вечер третьего дня после инцидента на плацу.
Режим безопасности на базе «Полесская граница» был усилен до абсолютного, параноидального максимума. Удвоенные патрули, перекрестное использование тепловизоров на вышках, в небе непрерывно висели дроны с дорогой ночной оптикой. Генерал Остапенко отменил все свои встречи в Киеве и остался на базе, превратив кабинет полковника в полноценный оперативный центр.
Я находилась в медицинском корпусе. Вместе с главной врачом Мариной мы методично проверяли запасы кровоостанавливающих препаратов в тактических аптечках, готовясь к худшему сценарию.
— Ты с самого начала знала, — вдруг, не отрываясь от инвентаризации бинтов, сказала Марина. — Про Ареса. Про то, как профессионально накладывать бандаж.
— Знала.
— Ты же могла просто намекнуть мне. По секрету.
— Секретов не существует, Марина. Существует только информация, разглашение которой иногда убивает всех причастных.
Вдруг яркий люминесцентный свет в помещении коротко мигнул и полностью погас.
Абсолютная, непроглядная темнота рухнула на базу.
За окном почти сразу завыли аварийные сирены, но как-то вяло, прерывисто, будто чья-то невидимая сильная рука душила электронную систему оповещения за горло.
Рация, закрепленная на моей разгрузке, жутко зашипела белым шумом, сквозь который едва пробился панический голос дежурного:
— «База», я «Третий»! У нас полный ноль по электричеству! Резервные дизель-генераторы не запускаются! Электроника лежит! Нас глушат мощным РЭБом!
Радиоэлектронная борьба. Кто-то развернул мощную систему подавления сигналов прямо под нашим бетонным забором. Связь умирала. Камеры видеонаблюдения ослепли. Экраны тепловизоров у караульных показывали лишь густой серый «снег».
— Началось, — я молниеносно выхватила из кобуры наградной пистолет, который мне утром официально вернул генерал. — Марина, закройся здесь на два оборота и не выходи, что бы ни услышала на улице.
Я вылетела наружу.
В бледном холодном свете луны территория базы выглядела зловеще и хаотично. Бойцы растерянно бегали между корпусами с фонариками, не понимая, где находится враг и с какой стороны ждать первого удара.
И именно в этот момент заговорили собаки.
Это был не привычный тревожный лай. Это был вой. Протяжный, глубокий, тоскливый вой, пробирающий до самых костей, похожий на древнюю песню волчьей стаи перед большой охотой. Они не предупреждали об опасности. Они кого-то приветствовали.
Я сорвалась с места и побежала к сектору «Восток», к тому самому участку, где несколько ночей назад срабатывали датчики движения. Буран мчался рядом со мной, не отставая ни на сантиметр.