И тут я поравнялась с территорией Бурана.
Этот малинуа превосходил все описания Андрея. Сорок килограммов стальных, литых мышц и чистой, неудержимой ярости. В его медицинской карте, которую я, разумеется, официально «не видела», были зафиксированы серьезные травмы инструкторов и абсолютная, неконтролируемая нетерпимость к гражданским.
Буран бросился на бронированную дверь в ту же секунду, когда моя тень упала на его влажный бетон. Его рык был самым глубоким, гортанным звуком, вибрировавшим в воздухе и не сулившим ничего, кроме немедленной кровавой атаки.
А потом… все внезапно оборвалось. Будто кто-то нажал кнопку выключения звука во всем мире.
Лапы Бурана тяжело опустились на землю. Его массивная, изрезанная шрамами голова чуть склонилась набок. Рык подавился сам собой и замер в горле. Над всем сектором «Альфа» мгновенно воцарилось то, чего здесь не слышали очень давно: абсолютная, звенящая тишина. Другие собаки, глядя на вожака, тоже замолчали.
Пес медленно, словно не веря собственным рецепторам, сел. Острые уши прижались к голове, а глаза — два темных, умных уголька — впились в мое скрытое под шапкой лицо. А хвост… хвост, который уже несколько лет не проявлял ни капли радости к людям, сделал неуверенное, медленное движение по бетону.
Шурх-шурх.
Я остановилась ровно на один удар сердца. Позволила себе едва заметно вздохнуть, вдыхая его запах. Потом совершенно спокойно, не сбиваясь с ритма, прошла мимо, направляясь за шлангом для воды. Буран не сводил с меня взгляда, в котором светилось единственное логичное для него объяснение: он меня узнал. Он почувствовал кровь своей стаи.
— Да ну, серьезно? Что за чертовщина? — растерянный голос Черного донесся до меня сквозь порывы ледяного ветра.
Алина, громко цокая каблуками, подбежала ближе к сетке, чтобы рассмотреть это чудо. Она приблизилась слишком быстро. Буран мгновенно изменился — сорвался с места и яростно бросился на решетку, с жутким хрустом клацнув зубами в миллиметре от ее лица. Капитан с визгом отшатнулась назад, едва не подвернув ногу на мокром асфальте и не уронив телефон.
— Она чем-то натерла свою чертову одежду? — неуверенно пробормотал Денис, бледнея. — Или Буран просто теряет хватку от старости?
Инструктор Петрович продолжал молчать. Но он не сводил колючих глаз с моих рук, которые в это время методично и уверенно, без малейшей дрожи, подключали воду к гидранту. Он видел, что эта женщина не просто не боится. Она здесь — главная.
БЛОК 2
Утро растянулось в бесконечной холодной дымке. Типичное волынское межсезонье пробирало до самых костей, пропитывая старый пуховик сыростью, а воздух — едким запахом хлорки, смешанным с тяжелым духом мокрой собачьей шерсти. Я работала как хорошо настроенный механизм. Вольер за вольером. Смена воды, уборка бетона, проверка кормушек.
Инструкторы наблюдали за мной издалека. Они жались к теплой стене бойлерной, нервно прикуривая одну сигарету от другой. Каждый пес, на территорию которого я заходила, мгновенно успокаивался. Будто меня окружал невидимый плотный купол абсолютной тишины. Ни лая. Ни попытки броситься на сетку. Только внимательные собачьи взгляды, провожавшие каждое мое движение.
Ближе к девяти утра у сержанта Дениса окончательно лопнуло терпение. Ему поручили контролировать «эту ненормальную», но смотреть, как неприметная уборщица просто монотонно машет шваброй, оказалось невыносимо скучно. Когда я добралась до последнего, изолированного ряда вольеров, он решил действовать. Ему нужно было шоу.
— Слышишь, Соломия! — крикнул он, снова привычно касаясь кармана, где лежал телефон с включенной камерой. Его голос звучал слишком бодро. — Зайди в седьмой номер. Там надо срочно вымыть поилку, вода зацвела. Пес сейчас смирный, на тяжелых успокоительных. Еле на лапах держится, так что не бойся.
Я остановилась и медленно перевела взгляд на металлическую табличку седьмого вольера. Кличка: «Смерч». Ярко-красным водостойким маркером поверх металла было выведено: «ВНИМАНИЕ! КРАЙНЯЯ СТЕПЕНЬ АГРЕССИИ. НЕ ОТКРЫВАТЬ БЕЗ НАМОРДНИКА». Денис специально, будто случайно, заслонил эту предупреждающую надпись широким плечом.
— Давай живее, скоро начальство с проверкой будет. Или тебе отдельное приглашение нужно? — подгонял он, едва скрывая кривую нервную улыбку.
Я прекрасно понимала, что он откровенно лжет. Это было видно по его бегающим глазам, по тому, как напряглись мышцы на шее, и главное — по острому запаху адреналина, который он излучал. Но я не сказала ни слова. Просто крепче перехватила пластиковую щетку и совершенно спокойно переступила высокий бетонный порог.
Клац. Тяжелый железный засов за моей спиной мгновенно закрылся. Денис запер меня внутри.
Смерч не был ни на каких успокоительных. Это был огромный, черный как смоль немецкий овчар, которого два месяца назад окончательно списали с боевых задач из-за полностью сломанной психики. Его дни на базе были сочтены, в администрации уже готовили документы на гуманное усыпление. Животное, пережившее слишком много взрывов, больше не могло доверять людям.
Пес тут же сорвался с места. Его густая шерсть встала дыбом, превращая его в черный шар ярости. Верхняя губа нервно дрожала, обнажая пожелтевшие острые клыки. Из горла вырвался не рык, а глухой, булькающий звук предсмертного броска.
Денис за решеткой затаил дыхание. Он ждал паники. Ждал истерических криков о помощи, слез, отчаянного стука кулаками в запертую дверь. Он готовился стать героем, который в последнюю секунду откроет засов.
Но ничего этого не произошло.
Я медленно, без единого резкого или суетливого движения, положила щетку на мокрый бетон. Выпрямила спину. В моих глазах не было ни капли страха. Мое дыхание оставалось ровным и глубоким, как у снайпера перед выстрелом. Я смотрела на этого искалеченного войной зверя не как на угрозу. Я смотрела на него так, как смотрят на раненого побратима, которого откапывают из-под завалов разбомбленного блиндажа. Я видела в нем себя.
Смерч пошел в атаку. Сделал низкий, стремительный старт.
Я не сделала ни шага назад. До стены оставалось полметра. Вместо того чтобы закрываться руками, я плавно присела на корточки, визуально уменьшая свой силуэт до его уровня, и посмотрела прямо в его налитые кровью глаза. В мире классической кинологии это считается грубым, прямым вызовом, который провоцирует немедленный укус. Но на древнем языке стаи это было предложением мира от того, кто духовно сильнее. От того, кто не боится смерти.
Пес резко, с силой затормозил в тридцати сантиметрах от моего лица. Его длинные когти проскрежетали по бетону, оставляя царапины. Что-то в его контуженном, воспаленном мозгу вдруг щелкнуло. Он уловил мой пульс. Он уловил мою пустоту. Вся его бешеная агрессия испарилась за секунду, как утренний туман над рекой.
Смерч тихо, жалобно заскулил. Он осторожно, словно спрашивая разрешения, ткнулся горячим влажным носом мне в ворот старого пуховика. А потом его задние лапы подкосились. Он тяжело опустился на живот и положил свою большую, усталую голову прямо мне на колени, закрывая глаза.
— Твою же мать… — побелел Денис. Смартфон в его руке заметно задрожал и опустился вниз.
Со стороны ветеринарного пункта, громко грохоча ботинками, выскочила Марина, главная врач центра. Она как раз несла утренние лекарства. Увидев сержанта у запертого седьмого вольера, она мгновенно все поняла. Ее лицо исказилось от ужаса.
— Ты что творишь, дебил?! — ее крик сорвал нескольких птиц с крыши. — Открой немедленно! Он же ей горло перегрызет!
Марина подлетела к вольеру, звеня связкой ключей. Ее руки тряслись так, что она едва попала в замок. Она готовилась увидеть худшее — кровь и разорванную ткань. Дверь с грохотом распахнулась.