Но вместо кровавой трагедии перед ее глазами предстала совершенно сюрреалистическая картина. Я сидела на бетоне и спокойно, ритмично чесала Смерча за ухом. А опасный пес, который месяцами не подпускал к себе ветеринаров и рвал защитные костюмы в клочья, жмурился от удовольствия, тихо сопя, как обычный домашний щенок.
— Как… — голос Марины резко оборвался, она жадно хватала воздух ртом. — Как ты это сделала, женщина? Он же неуправляемый монстр. Мы его усыпить должны были в пятницу.
Я медленно подняла глаза. Мое лицо оставалось непроницаемой маской, но во взгляде на краткий миг мелькнуло что-то настолько древнее, тяжелое и мертвое, что врач невольно отступила на шаг назад.
— Он не монстр, доктор, — мой голос прозвучал тихо, но с металлическими нотками. — Ему просто очень больно и безмерно страшно. Между яростью и отчаянием огромная разница. Жаль, что ваши инструкторы до сих пор этого не усвоили.
Я плавно поднялась, отряхнула колени от пыли и молча взяла свое пластиковое ведро. Смерч поднял голову и провожал меня тоскливым, осмысленным взглядом, в котором читалась только одна мольба: «Останься со мной».
Марина резко развернулась к сержанту Денису, который стоял белее больничной простыни.
— Я пишу рапорт руководству прямо сейчас, — прошипела она ему в лицо. — За такие «шутки» с гражданскими ты пойдешь под трибунал, и я лично прослежу, чтобы тебя закрыли.
— Не стоит тратить бумагу, — мой голос прозвучал из-за ее спины с такой ледяной, безапелляционной уверенностью, что оба замерли. — Я просто выполняю свою работу. Убираю грязь. Лишний шум и скандалы нам всем здесь сейчас ни к чему.
Я развернулась и, сгорбив плечи, пошла к следующему ряду вольеров, оставляя за спиной густую, тягучую тишину. Но я знала точно: это было только начало моего разоблачения.
Рапорт о «нештатной ситуации» в секторе «Альфа» все равно лег на массивный дубовый стол командира центра, полковника Коцюбы, ровно в одиннадцать тридцать. Полковник дважды перечитал докладную записку, написанную почерком Марины, тяжело вздохнул, потер переносицу и резко нажал кнопку внутренней связи.
— Черного ко мне. Немедленно.
Кабинет начальника базы находился на втором этаже главного административного корпуса. Из его широкого панорамного окна открывался идеальный вид на мокрый плац и бетонную полосу препятствий, где сейчас под ледяным дождем гоняли новобранцев. Когда старший лейтенант Андрей Черный переступил порог, Коцюба даже не обернулся. Он продолжал стоять спиной к двери, заложив руки за спину.
— А теперь объясни мне, старший лейтенант, — голос полковника звучал тихо, но в этой искусственной тишине скрывалась настоящая буря. — Какого черта гражданская женщина, которую мы наняли скрести полы несколько дней назад, оказывается в запертом вольере с псом, на клетке которого висит красная бирка крайней агрессии?
Андрей вытянулся, будто проглотил стальной прут.
— Товарищ полковник, я не успел проконтролировать этот момент. Это была откровенно тупая инициатива сержанта Дениса. Неудачная, неуставная шутка над новенькой.
— Шутить твои подчиненные будут на стендапах в отпуске! — Коцюба резко развернулся, его серые глаза сверлили офицера насквозь. — У меня здесь закрытый объект, элитное боевое подразделение, а не детский сад. Ты хоть на миллисекунду представляешь, что бы началось, если бы Смерч перегрыз ей артерию? Прокуратура, уголовное дело, скандал в прессе — нас бы сравняли с землей, а вас бы посадили! И все это за три дня до визита генеральной комиссии!
— Виноват. Проведу жесткую догану.
— Догану он проведет… — полковник подошел к столу, взял тонкую картонную папку и с размаху бросил ее перед Андреем. — Читай. Величко Соломия. Статус — переселенка. До полномасштабного вторжения жила в Мариуполе. Дальше — сплошной черный пробел. Ни родни, ни детей, ни собственности. Дом сгорел, документы восстановлены с нуля. Служба безопасности пробивала по базам — чистая, как слеза. Обычная, травмированная войной женщина, потерявшая все свое прошлое и ищущая, на что купить хлеб в чужом регионе.
— С ней что-то кардинально не так, товарищ полковник, — рискнул возразить Черный, игнорируя папку.
— Что именно? Она плохо моет полы?
— Собаки. Они ее слушаются. Все до единого, — голос Андрея стал серьезным и напряженным. — Даже этот контуженный Смерч. Даже мой Буран, который собственных теней боится и рвет чужих. Это выходит за пределы любой нормы и кинологической науки. У нее нет страха. Совсем. У нее пульс не поднимается, когда на нее летит сорок килограммов зубов и мышц.
Коцюба хмыкнул, тяжело садясь в кожаное кресло.
— А тебе не приходило в голову, «Беркут», что у человека просто жизнь была такая, после которой собаки уже вообще не пугают? Она из Мариуполя. Может, она под авиабомбами месяцами сидела в подвалах и трупы соседей хоронила. После такого зубастый пес — просто милая зверушка. Короче так. У нее испытательный срок. Если что-то нарушит — выставим за ворота без разговоров. Если работает тихо — не смей ее трогать и запрети своим «шутникам» к ней приближаться. Мне нужно, чтобы на базе все блестело к приезду комиссии. Вопросы есть?
— Никак нет.
— Свободен.
Андрей вышел в коридор, чувствуя, как под кителем по спине стекает неприятная капля холодного пота. Его внутренняя интуиция вопила: что-то здесь не сходится. Полковник мыслил бюрократически, но Андрей был боевым офицером. То, как эта женщина держала спину, как плавно и бесшумно двигалась…
Он уже встречал такой взгляд раньше. У парней, выходивших из глухих, безнадежных окружений. У тех, кто видел вещи, о которых не принято рассказывать даже самым близким побратимам. Это был взгляд человека, который давно договорился со смертью.
«Да нет, бред какой-то, — попытался успокоить себя старший лейтенант, спускаясь по лестнице. — Просто странная тетка с тяжелой судьбой и расшатанными нервами».
Но он еще никогда так сильно не ошибался.