Роман Коваленко научился спать вполглаза ещё во время первых ротаций на восток. За более чем двадцать лет службы в Силах специальных операций этот навык въелся в его ДНК намертво. Даже теперь, спустя три года после официального увольнения по состоянию здоровья из-за тяжёлого ранения, малейшая аномалия в окружающем пространстве мгновенно выдёргивала его из сна. Но вибрация смартфона на тумбочке в 14:47 аномалией не была. Она была куда хуже — тревожной сиреной.
На экране высветился номер Елены Васильевны, классной руководительницы его сына. Это было время уроков.
— Господин Роман? — Голос женщины на том конце провода не просто дрожал, он срывался на истерический шёпот. — Это Елена Васильевна, из лицея… У нас произошла ужасная ситуация. Инцидент.
Роман уже был на ногах. Его рука автоматически нащупывала ключи от машины на комоде, пока мозг переключался в режим сканирования угроз.
— Вашего сына… Федю сейчас везут в реанимацию Киев-Мед-Центра. Скорая только что уехала.
— Что случилось? — Его голос прозвучал холодно, без единой эмоции, хотя внутри всё оборвалось.
— Баскетбольная команда. Несколько старшеклассников… Господин Роман, это очень серьёзно. Врачи скорой сказали, что там подозрение на пролом черепа.
Дорога от его дома в Голосеевском районе до больницы должна была занять минут двадцать пять, с учётом столичных пробок. Роман доехал за одиннадцать. Его руки крепко и спокойно держали руль внедорожника, лицо оставалось каменным, но в голове уже крутились сценарии, которые он надеялся больше никогда не применять в мирной жизни. Он каталогизировал потенциальные угрозы, просчитывал варианты и гасил в себе панику так, как учили на бесчисленных тренировках.
Отделение интенсивной терапии встретило его гудением люминесцентных ламп и резким запахом антисептиков — запахом, который всегда ассоциировался у него с потерями. Через широкое окно бокса Роман увидел сына. Семнадцатилетний парень лежал совершенно неподвижно. Его было почти невозможно узнать.
К тонким рукам тянулись прозрачные трубки капельниц, аппарат искусственной вентиляции лёгких ритмично поднимал его грудную клетку, дыша вместо него. Левая половина лица Феди превратилась в один сплошной багрово-чёрный отёк, увеличившись вдвое. Белоснежные бинты, туго стягивавшие его голову, уже успели пропитаться жуткими красными пятнами.
— Господин Коваленко? — К нему тихо подошла медсестра. На её бейдже значилось имя «Екатерина». — Состояние вашего сына стабильно, насколько это вообще возможно сейчас, но следующие двое суток будут критическими. Томография показала вдавленный перелом свода черепа. Нужно ждать, пока спадёт отёк мозга.
— Кто его ведёт?
— Николаенко. Он лучший нейрохирург в городе, вам повезло, что сегодня его смена.
— Как именно это произошло? — Тон Романа оставался настолько ровным, что это даже пугало. Ни истерики. Только сплошной лёд.
Екатерина нервно перевела взгляд на мужчину в гражданском, стоявшего у сестринского поста.
— Расследованием занимается следователь районного управления Леонид Петрович. Но, насколько мне известно из заключения скорой, нападавших было много. Травмы катастрофические: сломанные рёбра, множественные внутренние гематомы, разбитая голова. Господин Коваленко… Вашего мальчика забивали насмерть.
Роман просидел у кровати сына следующие три часа, прислушиваясь к ритмичному писку мониторов. Федя всегда был тихим. Он рос интровертом, предпочитая книги шумным компаниям, рисование — агрессивному спорту. Он был глубоким и невероятно добрым парнем.
Это был тот самый ребёнок, который мог часами помогать пожилым соседкам с тяжёлыми пакетами или пропадать по выходным в приюте для бездомных животных, вычищая вольеры. Только на прошлой неделе они сидели с удочками на озере за городом, и Федя с увлечением рассказывал о своих планах поступать на ветеринарный факультет. А теперь… теперь он мог просто не проснуться.
Ближе к семи вечера в коридоре появился следователь. Леониду Петровичу было далеко за сорок, у него был тяжёлый взгляд человека, который за годы службы в полиции увидел слишком много человеческой гнили.
— Роман Сергеевич? Мои соболезнования. Мне нужно задать несколько вопросов. Были ли у парня враги? Может быть, какие-то конфликты в лицее?
— Федя не из тех, кто наживает врагов, — глухо ответил Роман, не сводя глаз с сына.
Следователь медленно кивнул, доставая блокнот.
— Первичный рапорт такой: семеро игроков школьной сборной по баскетболу зажали его на западной лестнице после четвёртого урока. Свидетели говорят, что слышали грохот и крики, но пока охрана заведения соизволила подняться туда, ваш сын уже был без сознания.
Следователь сделал тяжёлую паузу.
— Эти парни утверждают, что это была просто «пацанская толкотня», которая немного вышла из-под контроля. Их версия — Фёдор сам спровоцировал конфликт и первым полез в драку.
Роман наконец поднял глаза на полицейского.
— Мой сын весит шестьдесят пять килограммов. Вы серьёзно хотите убедить меня, что он сам напал на семерых двухметровых баскетболистов?
— Я лишь пересказываю вам то, что сейчас фиксируют в протоколах. Их адвокаты уже примчались в отдел. Руководство лицея официально называет это «досадным несчастным случаем на перемене».
Леонид Петрович сделал шаг ближе, инстинктивно понижая голос.
— Скажу вам как отец отцу, вне протокола. У меня есть трое свидетелей, которые видели совсем другую картину. Но это перепуганные дети. Баскетбольная команда приносит этому частному лицею бешеные спонсорские деньги и престиж. Семьи этих «спортсменов» имеют связи, которые тянутся до самых высоких кабинетов в столице. Понимаете?
Роман молча впитал эту информацию, раскладывая её по полочкам в своём сознании.
— Фамилии. Назовите их фамилии.
Следователь замялся, но всё же перевернул страницу блокнота.
— Денис Филипчук. Эрик Осадчий. Богдан Гришко. Глеб Захарченко. Евгений Патлань. Иван Христенко. И Кирилл Марченко.
— Все выпускники. Все готовятся к поступлению в элитные европейские университеты. Отец Филипчука — известный столичный застройщик, владеет половиной коммерческой недвижимости Киева. Отец Осадчего — действующий депутат. Вы же видите, как здесь строится игра? — горько усмехнулся следователь.
— Я вижу.
Той же ночью в реанимации дважды звучала тревога. Пульс Феди падал до критической отметки. Во второй раз врачам едва удалось вытащить его с того света. Роман стоял за стеклом бокса, глядя, как бригада медиков суетится вокруг худенького тела его единственного ребёнка. Именно в этот момент что-то холодное, как жидкий азот, разлилось у него в груди. Это не была ярость. Ярость — это горячая, хаотичная и совершенно бесполезная эмоция, которая ослепляет. Нет, это было нечто другое…
Продолжение истории — НАЖИМАЙТЕ на кнопку ВПЕРЁД 👇👇👇