Это было то самое кристально чистое ощущение фокуса, которое он испытывал во время самых тяжёлых штурмов на фронте, когда его группа попадала в засаду. Это называлось «операционная ясность».
К утру состояние Феди снова стабилизировалось, хотя в сознание он так и не пришёл. Роман вышел из больницы на рассвете и поехал прямо в лицей. «Столичный Академиум» был огромным современным кампусом, чьи новейшие спортивные площадки сверкали под утренним солнцем. Баскетбольная арена лицея имела трибуны на несколько тысяч мест и цифровое табло, которое, наверное, стоило дороже квартиры Романа.
Кабинет директора Богдана Левченко находился на втором этаже, в крыле администрации. Стены были увешаны фотографиями команд-чемпионов и благодарностями от мэрии. Сам Левченко — ухоженный мужчина лет пятидесяти в безупречно сшитом костюме — обладал тем особым бронзовым загаром, который приобретают не на даче, а на дорогих зарубежных курортах.
Когда Роман без стука вошёл в кабинет, в глазах директора мелькнуло что-то похожее на раздражение. Или, возможно, холодный расчёт.
— Господин Коваленко. Я ожидал, что вы зайдёте. Ужасная ситуация. Просто в голове не укладывается, — Левченко театрально вздохнул, указывая на кресло для посетителей.
— У моего сына проломлен череп.
— Да-да, понимаю. И поверьте, мы всем педагогическим коллективом молимся за его выздоровление. Все парни, причастные к этому… досадному инциденту, временно отстранены от занятий до завершения расследования. Лицей относится к таким вещам крайне серьёзно.
— Семеро игроков. Все на голову выше и вдвое тяжелее Феди. Профессиональные спортсмены. Они били его, пока он не перестал шевелиться, а потом продолжили добивать.
Левченко примирительно развёл руками, откинувшись на спинку кожаного кресла.
— Насколько мне доложили, это была обычная стычка, которая просто перешла границы. Вы же понимаете, подростки. Играют гормоны, эмоции бьют через край. Никто не хотел такого финала. Но, знаете, такое случается в мужских коллективах.
Роман не мигая смотрел на него, медленно чеканя каждое слово:
— Мой сын дышит через трубку.
— Я прекрасно понимаю ваше состояние, господин Коваленко. Любой отец на вашем месте был бы в ярости. Но мы должны позволить правоохранительным органам делать свою работу. Полиция во всём разберётся.
— А как насчёт расследования самого лицея? У вас здесь камеры на каждом шагу. Где записи службы безопасности? Где объяснения свидетелей?
— Всё это сейчас проверяется, — Левченко сцепил пальцы в замок, и его тон стал жёстче. — Давайте я буду с вами откровенен. У этих семерых парней впереди блестящее будущее. Престижные университеты, контракты, огромные возможности. То, что случилось с Фёдором, — трагедия. Но уничтожение жизней ещё семерых молодых людей не поможет вашему сыну выздороветь быстрее. Вы же взрослый человек, должны мыслить рационально.
Роман медленно поднялся с кресла. Левченко наблюдал за ним, и на его губах заиграла едва заметная, высокомерная улыбка.
— И это всё? Вы не будете кричать? Не будете угрожать мне судами? — Улыбка директора стала шире, превратившись в откровенный вызов. — А что ты вообще можешь сделать, вояка? Это тебе не твои окопы и не дикие степи, где ты когда-то бегал с оружием.
Левченко поправил идеальный узел галстука.
— Это цивилизованное общество. Здесь действуют законы, связи и процедуры. У этих мальчиков есть права. А у их семей есть такие адвокаты, которые разорвут тебя на куски в любом суде ещё до того, как ты успеешь подать иск.
Роман молча смотрел на него долгую, тяжёлую секунду. Его глаза были пустыми и холодными, как дуло снайперской винтовки.
— «Вояка», — тихо повторил Роман. — Это что-то новенькое.
Он развернулся и вышел из кабинета, не добавив больше ни слова.