В тот же вечер позвонил главный повар из той самой столовой, где когда-то работала мама Нины.
— Я помню, как вы приводили девочек на обед по воскресеньям, — басил он в трубку. — Вы заказывали три порции котлет с пюре для них и один пустой чай для себя. Я тогда начал украдкой подкладывать по дополнительной котлете им в тарелки. Вы ни разу ничего не сказали, но я видел по вашим глазам, что вы всё поняли. Такие люди, как вы, не воруют.
А ещё через день к ним приехала пожилая женщина — вдова бывшей директорши гимназии, которая много лет назад позволила Григорию держать Солю в подсобке.
Она молча протянула Соломии пожелтевший конверт.
— Мой муж хранил копии всех важных документов. Я нашла это в его старом сейфе.
Внутри лежал официальный приказ на бланке управления образования с мокрой печатью гимназии. Документ разрешал «Григорию Максимовичу использовать школьное имущество, электроэнергию и подсобные помещения для личных нужд во внерабочее время». Документ был датирован тем самым годом, когда Григорий нашёл Соломию.
— Директорша подписала это, потому что Григорий постоянно пытался вычитать из своей копеечной зарплаты деньги за электричество, которое тратил на кипятильник, когда грел смесь для ребёнка, — тихо сказала вдова. — Она сказала, что это глупости, и оформила всё официально, чтобы ему никогда не смогли это поставить в вину.
Соломия смотрела на пожелтевший лист, и её руки дрожали.
— Эта бумажка… она перечёркивает половину их обвинений в нецелевом использовании ресурсов, — прошептала она. — У Григория было официальное разрешение.
За два дня до первого судебного заседания курьер доставил толстый пакет от адвокатов Ковальчука.
Соломия вскрыла его на кухне. Григорий в это время нервно мыл пол. Пол был совершенно чистым, он мыл его уже в третий раз за утро, но мужчина всегда хватался за швабру, когда уровень тревоги зашкаливал.
— Это предложение мирового соглашения, — медленно произнесла Соломия, пробегая глазами по тексту.
Григорий остановился, опираясь на черенок швабры:
— Какого ещё мирового? Что они предлагают?
— Они хотят, чтобы ты заплатил символический штраф — сто двадцать тысяч гривен. И подписал заявление-признание о том, что ты «частично использовал школьное имущество в несанкционированных целях». Взамен они полностью отзывают свой многомиллионный иск. Никакого суда. Никаких адвокатов. Дело закроют.
Григорий тяжело вздохнул. Сто двадцать тысяч гривен… Для него это были космические деньги, но девочки могли бы взять кредит. И тогда всё бы закончилось. Никакого риска, что его посадят. Никакого публичного позора в зале суда.
Но вместе с этим он должен был поставить свою подпись под словом «несанкционированно». Должен был признаться на бумаге, что он — вор. Эта бумажка будет лежать в архиве управления образования вечно, и любой сможет ткнуть в неё пальцем. Никто не станет читать мелкий шрифт. Все увидят только одно: Григорий признал вину.
Он долго стоял молча, глядя на ведро с водой.
— Григорий… — тихо позвала Соломия. Она внимательно следила за каждой переменой эмоций на его лице.
— Я думаю.
— Можно я скажу? — она отложила бумаги и сложила руки на столе.
Он кивнул.
— Когда я училась на юридическом, я хотела всё бросить. Трижды. Из-за безумной нагрузки, постоянных долгов и из-за этого ужасного чувства, что я — ребёнок из школьной подсобки — не имею права сидеть в одной аудитории с мажорами. Каждый раз, когда я звонила тебе в слезах и говорила, что сдаюсь, ты отвечал одно и то же. Помнишь?
Григорий молчал. У него перехватило горло.
— Ты говорил: «Ты должна закончить то, что начала, Соля. Самый лёгкий путь очень редко бывает правильным». — Соломия встала. — Ты научил этому нас троих. Никогда не выбирать лёгкую дорогу, если правильная — труднее.
Она сделала шаг к нему и посмотрела ему прямо в глаза.
— Не выбирай её сейчас.
Григорий посмотрел на листы мирового соглашения. Потом на Соломию.
— Отклоняй, — твёрдо сказал он.
В тот же вечер Григорий стоял у раковины, моя посуду после ужина. Вдруг грудную клетку сдавило. Это не была острая, внезапная боль. Это было похоже на тяжёлое, тупое давление, будто кто-то положил ему на грудь мешок с цементом.
Он мёртвой хваткой вцепился в край кухонной столешницы и замер, пытаясь вдохнуть. Приступ длился секунд пятнадцать. Потом давление медленно отпустило. Григорий шумно выдохнул и снова пустил воду из крана.
Он не знал, что Нина стояла в дверях кухни.
— Ты как? — её голос прозвучал слишком резко.
— Всё хорошо, — он попытался улыбнуться. — Просто встал слишком быстро. В глазах потемнело.
Нина прищурилась. Она была дипломированной реанимационной медсестрой. Она провела достаточно ночных смен в кардиологии, чтобы безошибочно распознать то, что только что увидела. Но Нина также хорошо знала своего отца. Устраивать скандал и тащить его в больницу в ночь перед самым важным судом в его жизни означало только сделать хуже.
— Выпей воды, — тихо сказала она.
— Выпью.
Она не стала устраивать допрос, но с тех пор не спускала с него глаз ни на минуту.
Утро суда. Григорий поднялся в половине пятого — как всегда. Он надел свой старый, заштопанный на локтях костюм. Тот самый, в котором оформлял опеку над каждой из девочек. Костюм всё так же безбожно висел на его исхудавших плечах.
Соломия уже ждала его на кухне. Идеальная причёска, строгий костюм и ровные стопки папок перед ней. Нина и Лиля спустились через несколько минут: собранные, сосредоточенные, готовые к бою.
Они поехали на стареньком «Ланосе» Нины. В машине никто не произнёс ни слова. Соломия просматривала заметки. Лиля держала на коленях толстую папку с фотографиями разрухи в школе. А Григорий просто смотрел в окно на утренний Киев, на знакомые улицы, которые он подметал десятилетиями.
Районный суд оказался мрачным четырёхэтажным зданием из серого кирпича. Они припарковались во дворе и пошли к главному входу.
У массивных дубовых дверей Григорий вдруг остановился как вкопанный.
Коридор суда был переполнен. Сквозь стеклянные двери он видел десятки людей. Они стояли вдоль стен, сидели на старых деревянных скамьях, толпились на лестнице.
Это были знакомые лица. Соседка с первого этажа со своим листком. Повар из «Домашнего вкуса». Учителя гимназии. Родители бывших учеников. Женщина, которой он когда-то бесплатно починил стиральную машину, потому что услышал её жалобы в очереди на почте. Мужчина, чей сын-сорванец когда-то месяц сидел в подсобке завхоза после уроков, потому что не хотел идти домой к отчиму. Вдова бывшей директорши стояла ближе к залу заседаний, крепко прижимая к груди старую папку с разрешением на имя Григория.
Григорий смотрел на них всех сквозь толстое стекло. Его руки задрожали.
— Что… что все эти люди здесь делают? — хрипло спросил он.
Соломия положила руку ему на плечо:
— Они пришли за тебя, папа.
Он сделал шаг внутрь. Люди не кричали и не скандировали. Они просто тянулись к нему. Кто-то молча хлопал по плечу. Кто-то жал руку. Кто-то просто смотрел в глаза и едва заметно кивал. «Мы с вами, Максимович», — шёпотом звучало с разных сторон. Григорий не знал, как на это реагировать. Он привык быть незаметным. Поэтому просто кивал в ответ и шёл вперёд, сглатывая слёзы.
Зал заседаний оказался гораздо меньше, чем он ожидал. Стены, обшитые дешёвым деревом, тусклые лампы дневного света. Григорий сел за стол ответчиков. Соломия устроилась рядом, раскладывая его старые тетради и свои юридические папки. Нина и Лиля заняли места в первом ряду прямо за их спинами.
По ту сторону прохода, за столом истцов, уже сидел адвокат Ковальчука — высокий, ухоженный мужчина в дорогом итальянском костюме. Сам Ковальчук, в наглаженной рубашке с брендовыми запонками, сидел рядом, сложив руки на столе и глядя прямо перед собой.
Григорий посмотрел на него. Ковальчук не отвёл взгляда, но в его глазах была только холодная, надменная пустота.
— Встать! Суд идёт! — прозвучал голос секретаря.
Все поднялись. Когда Григорий вставал, его старые колени громко хрустнули. Соломия обеспокоенно взглянула на него.
— Я в порядке, — прошептал он.
Судья — суровая женщина лет пятидесяти в чёрной мантии — тяжело опустилась в кресло и открыла толстую папку с делом.
— Слушается гражданское дело по иску районного управления образования к гражданину… — она взглянула в бумаги. — К завхозу учебного заведения. Обвинение в систематическом хищении государственного имущества. Стороны готовы?
— Готовы, ваша честь, — самоуверенно кивнул адвокат Ковальчука.
Соломия поднялась.
— Готовы, ваша честь.
Григорий смотрел на неё снизу вверх. Она стояла с прямой спиной, невероятно красивая, сосредоточенная и сильная. Девочка из картонной коробки. Его девочка. Его гордость. У него защемило в груди, и он опустил глаза на свои старые, изуродованные руки.
Первым выступал адвокат Ковальчука. Его фамилия не имела никакого значения. Значение имела только ложь, которую он искусно плёл.
Он ходил перед судьёй и монотонно чеканил заученные фразы. Показывал десятки накладных. Зачитывал астрономические суммы. «Материалы, инструменты, строительные смеси заказывались на имя завхоза годами, но так и не были использованы по назначению. Миллион двести тысяч гривен государственного бюджета, которые просто исчезли бесследно».
Он жонглировал датами и номерами актов. Его голос звучал так убедительно, будто он описывал гениального криминального авторитета, а не старого дворника в стоптанных ботинках.
— Ваша честь, — пафосно завершил он, — это не просто случайная ошибка. Это систематическое злоупотребление доверием, паразитирование на бюджетных средствах со стороны человека, которому школа доверила ключи от всех своих дверей.
Григорий сидел неподвижно. Каждое слово падало на него, как тяжёлый камень.
Время Соломии настало через час, после того как адвокат истца вызвал на допрос бухгалтера из управления образования.
Соломия медленно поднялась. Григорий видел её руки. Они были совершенно спокойными, но большой палец правой руки с силой вдавливался в указательный. Она всегда так делала в детстве, когда нервничала перед школьными экзаменами. Григорий заметил это и едва заметно кивнул ей. Она сделала один глубокий вдох и начала.