— Вы внимательно изучили накладные, которые фигурируют в деле? — голос Соломии разнёсся по залу, чёткий и уверенный.
Бухгалтер управления образования, мужчина с бегающими глазами, поправил очки:
— Да, изучил. Они охватывают длительный период…
— Именно так. И в течение всего этого времени эти документы проверял и утверждал кто-то, кроме моего подзащитного? Директор, например, или инспектор районо?
Бухгалтер замялся.
— Все заявки подавались от имени материально ответственного лица — завхоза…
— Я спросила не об этом, — отрезала Соломия. — По стандартной процедуре такие объёмы закупок требуют подписи руководства. Была ли такая подпись на этих конкретных накладных?
— Мне нужно поднять архивы…
Соломия взяла со стола пожелтевший лист, который накануне им передала вдова бывшей директорши.
— Ваша честь, у меня есть официальный документ. Это приказ прежнего руководителя гимназии, который прямо уполномочивает Григория Максимовича использовать школьные помещения и определённые ресурсы во внерабочее время для собственных нужд. С подписью и мокрой печатью. Является ли это доказательством того, что руководство знало о его действиях и одобряло их?
Она передала документ секретарю, который отнёс его судье.
— Возражаю! — вскочил адвокат Ковальчука. — Эта бумажка выдана много лет назад!
— Она устанавливает прецедент и доказывает, что мой подзащитный никогда ничего не скрывал от руководства, — парировала Соломия.
Судья внимательно изучила приказ сквозь очки и кивнула:
— Приобщить к материалам дела. Продолжайте, госпожа адвокат.
Соломия снова повернулась к бухгалтеру:
— У меня ещё один, последний вопрос. Накладные за последние два года. Те, что составляют львиную долю ущерба. Их тоже подавал мой подзащитный?
— Там… там стоит его фамилия и подпись, — пробормотал свидетель.
— Мой подзащитный официально вышел на пенсию и уволился по состоянию здоровья два года назад! — голос Соломии стал жёстким, как сталь. Она обернулась к залу: — Объясните суду, каким образом пенсионер, который больше не работает в школе, мог составлять акты на сотни литров краски и строительных материалов?
Бухгалтер открыл рот, как рыба, выброшенная на берег, но не смог выдавить из себя ни звука.
— Вопросов больше не имею, — Соломия эффектно села на своё место.
Григорий посмотрел на неё. Она не отвела взгляда, и он заметил, что её пальцы больше не сжимаются от напряжения.
Судья объявила вызов свидетелей защиты.
Первой вышла соседка с первого этажа. Она стояла за трибуной в своей лучшей праздничной блузке и говорила просто, но от души.
— Я знаю Григория Максимовича больше тридцати лет. Этот человек починил половину нашего района. Заборы, трубы, двери. Когда у меня сорвало кран, он пришёл среди ночи. И никогда, слышите, никогда не взял ни с кого ни копейки. Обвинять его в краже миллионов — это просто грех!
Потом вышла молодая женщина — бывшая ученица школы.
— В третьем классе у меня порвался рюкзак, — рассказывала она, сдерживая слёзы. — Мы жили бедно, мама не могла купить новый. Григорий Максимович скрепил его какой-то металлической клёпкой из своих запасов. Он рвался ещё несколько раз. И каждый понедельник мой рюкзак ждал меня у его каморки — целый и аккуратно зашитый. Он делал это весь год. Бесплатно.
Дальше выступал пожилой учитель труда, который недавно вышел на пенсию.
— Знаете, кто ставил ёлку и монтировал сцену для детских представлений на каждый Новый год? Григорий. Он оставался в школе в ночь перед праздником. Носил тяжёлые доски, тянул провода, чтобы у детей был праздник. Потому что в бюджете не было денег на декораторов. Он делал это в своё свободное время и никогда не просил за это премий.
После каждого свидетеля в зале стояла тишина. Это не была напряжённая, театральная тишина. Это была тишина глубочайшего, бесспорного уважения.
Тогда Соломия вызвала Нину.
Нина подошла к трибуне спокойно. Работа в реанимации научила её держать лицо даже тогда, когда внутри всё обрывается.
— Расскажите суду, как вы попали в семью Григория Максимовича, — попросила Соломия.
Нина сложила руки на трибуне.
— Моя мама работала с утра до ночи на кухне дешёвой столовой. У неё не было денег на няню или платную продлёнку. Поэтому каждый день после уроков я приходила в подсобку к нашему завхозу. Я сидела на ведре, делала математику, а он угощал меня крекером.
Она глубоко вдохнула.
— А потом моя мама погибла в аварии. Мне было пять. Ни один родственник не вышел на связь. У меня не было никого. Только Григорий, который в ту же неделю оформил на меня документы.
— Как прошёл период адаптации?
— Было очень тяжело. Я не ела и не разговаривала. Каждое утро он пытался приготовить мне яичницу, которую раньше готовила мама. Сначала он пережаривал её, забывал добавить молоко. Но не сдавался. А потом я сама показала ему, как надо. — Нина тепло посмотрела на отца. — Он не просто забрал меня из кабинета директора. Он делал всё, чтобы я больше никогда в жизни не чувствовала себя одинокой. Не потому, что был обязан. А потому, что сам так решил.
Зал замер. Кто-то из женщин на задних рядах тихо вытирал глаза платками.
Потом вышла Лиля. Она шагала к трибуне так же, как каждый день входила в свой класс — с прямой спиной. Но Григорий видел, что её челюсть крепко сжата.
— Расскажите суду свою историю, — тихо попросила Соломия.
— Мне было восемь, — голос Лили слегка дрожал, но она смотрела судье прямо в глаза. — Я жила в приёмной семье, где… где мне было очень плохо. Однажды летом я сбежала и спряталась в тёмном школьном подвале. Григорий нашёл меня на рассвете. Он не кричал, не тащил меня в кабинет. Он принёс мне суп и плед, сел на пол подальше и просто ждал, пока я перестану его бояться.
— Что было потом?
— Моих приёмных «родителей» арестовали. Меня отправили в другую семью, но я не смогла там жить. Я всё время плакала и звала завхоза. Тогда он забрал меня к себе. Я неделями молчала, а он просто оставлял включённым свет в коридоре на ночь, потому что я панически боялась темноты. — По щеке Лили скатилась слеза, но она её не смахнула. — Он был первым взрослым в моей жизни, который спросил, голодна ли я, и действительно дождался моего ответа.
Судья молча слушала, положив подбородок на сплетённые пальцы.
Соломия выдержала паузу, позволив эмоциям заполнить зал. А потом открыла свою главную папку.
— Ваша честь. А теперь я хочу представить доказательства по самим обвинениям.
Она методично, шаг за шагом, разложила всё по полочкам. Справа — старенькие тетради Григория. Слева — фиктивные накладные дирекции. Она продемонстрировала идеальное совпадение цифр за первые двадцать лет. И показала резкий, абсурдный скачок расходов после назначения Ковальчука. Тридцать литров мастики против ста. Четыре лампочки против сорока восьми.
Она показала выписку из реестра юридических лиц о компании «БудСтандарт-Плюс», прямо указав на родственные связи директора Ковальчука с её учредителем. Она передала судье накладные, подписанные «мёртвыми душами» после выхода Григория на пенсию.
И напоследок она положила перед судьёй фотографии Лили. Разрушенные классы, плесень на стенах, разбитые трубы. Гимназия, на которую по бумагам потратили миллионы на ремонты.
— Человек, который сидит за этим столом, — Соломия указала на Григория, — вёл письменный учёт каждой заменённой гайки на протяжении тридцати лет. Эти тетради — доказательство его безупречной честности. А компания, которая получала бюджетные средства за несуществующие материалы, принадлежит родственнику человека, подавшего этот иск.
Она сделала шаг к Ковальчуку, который теперь сидел бледный как смерть.
— Григорий Максимович не воровал у гимназии. Он единственный, кто удерживал её стены от разрушения.
Судья долго смотрела на доказательства. Потом перевела взгляд на адвоката истца, который нервно перебирал свои бумаги.
— Гражданин ответчик, — обратилась судья к Григорию. — Желаете сделать заявление?
Григорий тяжело поднялся. Соломия коснулась его руки, но он лишь легко похлопал её по ладони и вышел вперёд.
Он посмотрел на зал. На все эти лица. На людей, рядом с которыми прожил всю жизнь. На трёх красивых, умных женщин в первом ряду, которые называли его отцом.
— Ваша честь, — голос Григория был тихим, но очень твёрдым. — Я не юрист. Я простой завхоз. Я мыл полы, чинил сливные бачки и крутил провода больше тридцати лет. И я гордился своей работой.
Он сделал паузу.
— Я никогда ничего не крал у детей. Всё, что я заказывал, было вмонтировано в эти стены. Я вёл тетради, потому что верю: когда делаешь работу честно, тебе нечего скрывать.