Второй амбал инстинктивно дернулся назад. Его рука лихорадочно потянулась под пиджак, пытаясь достать оружие из кобуры скрытого ношения. Но он был слишком медленным, слишком неуклюжим для нас. Двое моих капитанов оказались рядом с ним словно из воздуха, будто телепортировались.
Они сработали абсолютно бесшумно. Серия коротких, жестких и профессиональных ударов по нервным узлам и болевым точкам — и сознание охранника мгновенно погасло. Он обмяк быстрее, чем его толстые пальцы успели хотя бы коснуться холодной стали рукояти пистолета. Его аккуратно, чтобы не создавать лишнего шума, уложили на пол рядом с напарником.
Мы молча переступили через тела тех, кто еще минуту назад считал себя всесильными хозяевами положения. Для моих офицеров они были не большей помехой, чем пыль на ботинках.
Я остановился перед массивной дверью пентхауса. Именно там, за этим толстым куском дерева, звукоизоляции и металла, решалась судьба моей Златы. Там топтали честь моего рода. Я спокойно взглянул на панель электронного замка и кивнул нашему техническому специалисту.
Офицер мгновенно вышел вперед. Он достал из внутреннего кармана компактный, но чрезвычайно мощный армейский дешифратор и приложил его к магнитной панели.
Три секунды напряженного ожидания, в течение которых каждый мой мускул был натянут, как тетива арбалета. Замок жалобно, почти покорно пискнул. Зеленый огонек индикатора сообщил, что электронный барьер уничтожен, а система безопасности взломана. Путь в логово был открыт.
Я положил ладони на холодные ручки. Потом с силой толкнул тяжелые створки, и мы шагнули вперед, погружаясь в самое сердце столичного разврата, иллюзии власти и абсолютной безнаказанности.
В нос мгновенно ударил тяжелый, тошнотворный коктейль запахов. Здесь воняло разлитым элитным алкоголем, густым дымом кальянов и чем-то неестественно сладким — тем самым специфическим ароматом дорогих синтетических стимуляторов, которыми эта столичная «золотая молодежь» обычно разгоняла свою безграничную жизненную скуку.
Огромная гостиная пентхауса была до отказа заполнена людьми. Они хаотично дергались в такт оглушительной музыке, пили прямо из бутылок, громко смеялись, ослепленные ритмичными вспышками разноцветных стробоскопов. В этом пьяном, неоновом угаре никто из них даже не обратил внимания на то, что массивные входные двери распахнулись, впуская внутрь холодное дыхание неотвратимой расплаты.
Мы двигались единым, монолитным клином. Словно атомный ледокол, безжалостно разрезающий арктические льды, наша боевая группа врезалась в толпу танцующих. Люди инстинктивно шарахались в стороны. Они еще ничего не понимали своим затуманенным разумом, но уже на каком-то животном уровне физически ощущали ледяной сквозняк смертельной угрозы, исходивший от моих молчаливых офицеров.
Музыка оборвалась резко, словно ее отрезали хирургическим скальпелем. Это один из моих капитанов просто подошел к профессиональному диджейскому пульту и, не говоря ни слова, выдернул толстый кабель питания из розетки — прямо вместе с куском дорогой венецианской штукатурки.
В звонкой, неестественной тишине, которая внезапно, словно бетонная плита, рухнула на пентхаус, стало слышно только испуганный шепот гостей и звон хрустального бокала. Кто-то из гламурных девушек выронил его от неожиданности. Бокал долго, протяжно катился по идеальному дубовому паркету, пока не разбился о чей-то тяжелый армейский ботинок.
Я сканировал взглядом огромное помещение, словно тепловизором, ища только одного человека. И наконец увидел ее.
В самом дальнем, полутемном углу роскошной комнаты, на огромном кожаном диване, сидела моя Злата. Моя маленькая девочка сжалась в беззащитный комочек, судорожно обхватив дрожащие колени руками. Ее роскошные, всегда идеально ухоженные волосы теперь висели спутанными, мокрыми от слез прядями.
Рядом с ней, развалившись в вальяжных, по-хозяйски раскованных позах, сидели трое молодых мужчин. На вид всем около двадцати пяти лет. Их лица раскраснелись от выпитого алкоголя и собственной безнаказанности, дорогие шелковые рубашки были небрежно расстегнуты. Они смотрели на нас так, словно мы прервали их любимую телепередачу.
Тот, что сидел в самом центре и лениво крутил в руке полупустую бутылку коллекционного виски, очевидно, и был их вожаком. Именно его наглый, полный яда голос несколько минут назад звучал из моего телефона. Я прекрасно знал, кто он такой. Эдуард. Сын Геннадия Вольского, владельца могущественного холдинга «УкрПромРесурс». Мальчик, который с пеленок привык, что все законы физики и морали отменяются взмахом папиного безлимитного кошелька.
Он медленно, с откровенной неохотой поднял голову. Его мутные, расширенные от стимуляторов глаза с трудом сфокусировались сначала на мне, а потом — на тридцати крепких мужчинах с выправкой элитного спецназа, полукругом выстроившихся у меня за спиной. На его красивом, ухоженном лице сначала мелькнуло легкое раздражение, потом — искреннее непонимание.
А еще через секунду его холеные черты исказил первобытный, животный ужас. Только сейчас, глядя в наши холодные глаза, до него дошло, что угроза про «сломанные кости», которую он так весело бросал в трубку, вернулась к нему бетонным бумерангом.
Я сделал один медленный шаг вперед. Гламурная тусовка мгновенно бросилась врассыпную, прижимаясь к стенам и освобождая мне широкий коридор к дивану, словно перед прокаженным или перед судьей-палачом.
Эдуард судорожно сглотнул и попытался подняться. Натянув на лицо свою привычную, хотя уже и потрескавшуюся маску высокомерия, он попытался заговорить. Но язык предательски заплетался:
— Ты вообще кто такой, старик? Что это за маски-шоу? Ты хоть понимаешь… чей я сын? Я тебя сотру…
Я не стал тратить слова. Время для разговоров и дипломатии закончилось в ту самую миллисекунду, когда эта мразь посмела грязными руками коснуться моей семьи. Я подошел к нему вплотную. Мажор инстинктивно дернулся, попытался неловко отмахнуться рукой, но было уже поздно.
Моя правая рука молниеносно, словно промышленные стальные тиски, сжала его шею, полностью перекрывая доступ кислорода. Он захрипел, его глаза в панике полезли на лоб. Я оторвал его от пола так же легко, будто это был пустой туристический рюкзак, подтянул его перекошенное, посиневшее лицо к своему и прошептал прямо в ухо так, чтобы мороз прошел по его костям:
— Очень хорошо запомни этот миг, сынок. Потому что это последняя секунда в твоей никчемной жизни, когда ты чувствовал себя хозяином этого мира.
Я с глубоким презрением швырнул его на пол, прямо под ноги моим невозмутимым офицерам. Эдуард жалобно заскулил, судорожно хватая воздух открытым ртом, и попытался отползти назад, как раздавленное насекомое. Но путь ему мгновенно и жестко перегородили начищенные до блеска армейские ботинки полковника Тарасенко.
Двое других мажоров — сынки столичных чиновников высшего эшелона — попытались резко вскочить с дивана. Один из них, крепкий парень со спортивной фигурой, даже что-то истерично выкрикнул про папины связи в прокуратуре.
Но мои бойцы сработали безупречно и безжалостно. Два коротких, почти незаметных для неподготовленного глаза удара по коленным суставам и солнечным сплетениям — и оба «героя» уже стояли на коленях, тихо скуля от парализующей, шоковой боли, не в силах даже нормально вдохнуть. Ни одного лишнего движения, ни капли крови или грязной драки — только идеально выполненный силовой захват, выключающий волю к сопротивлению.
Вся остальная публика вжалась в дорогие обои, боясь не то что говорить — боясь моргать. До них наконец, сквозь пелену алкоголя, дошло, что это не обычная бандитская разборка и не плановый полицейский рейд, который можно легко решить телефонным звонком или пачкой долларов. Это была точечная карательная операция людей, для которых их статусы, бренды и папочки не значили абсолютно ничего.
Я отвел тяжелый взгляд от извивающихся на полу тел, медленно подошел к своей внучке и молча, бережно набросил ей на дрожащие плечи свой теплый пиджак.
Злата подняла на меня глаза. Они были полны слез, пережитого ужаса и невыразимой боли. Но где-то глубоко, на самом дне ее расширенных зрачков, я вдруг увидел то, что заставило мое собственное сердце сжаться от смешанных чувств. Там разгорался холодный, ослепительный и безжалостный огонь ненависти. Мне был слишком хорошо знаком этот огонь. Я видел его в зеркале всякий раз, когда терял боевых побратимов.
Она не бросилась мне на шею, не стала истерически рыдать, пряча лицо у меня на груди, как сделала бы любая другая девушка ее возраста на ее месте. Нет. Моя девочка очень медленно вытерла слезы тыльной стороной ладони, окончательно размазав остатки вечернего макияжа. Ее милое, нежное лицо вдруг стало жестким и непроницаемым, словно высеченным из холодного киевского гранита.
Она посмотрела на Эдуарда, который жалко ползал по дорогому паркету, заливаясь слезами и умоляя своих друзей о помощи. В ее взгляде больше не было ни капли страха. Только абсолютная, выжженная пустота.
Злата медленно поднялась, опираясь на мою надежную руку. В гробовой тишине пентхауса ее голос прозвучал тихо, но от него повеяло таким космическим холодом, что все присутствующие невольно вздрогнули.
— Дед… не надо их убивать. Пока что.
Она сделала шаг и подошла к низкому дизайнерскому столику, на котором стояли остатки их элитного алкоголя. Ее тонкие, изящные пальцы легли на тяжелый граненый бокал из толстого богемского стекла. Она сжала его так сильно, что костяшки стали пронзительно белыми. Потом медленно повернулась ко мне.
И в ту секунду я отчетливо увидел в ее глазах отражение собственной закаленной души.
— Оставь вожака мне, — прошептала она ледяным, чужим тоном.
От этих простых слов даже у меня по спине пробежал неприятный холодок. Я понял очень страшную, но неотвратимую вещь: моя маленькая, наивная девочка навсегда умерла сегодня вечером в этих стенах. А вместо нее родилась женщина, которая требует справедливости и собственной мести.
Я едва заметно кивнул своим людям. Офицеры молча, как единый механизм, расступились, образуя коридор для Златы. Она направилась прямо к тому, кто посмел сломать ей жизнь.
Эдуард поднял красные глаза и увидел, как она приближается. В его взгляде отразился такой первобытный ужас, словно он смотрел в глаза самой смерти, пришедшей за его душой. Он попытался жалко отползти спиной назад, но крепко уперся в массивные ноги полковника Тарасенко. Скала стоял как монолитная бетонная стена и смотрел на мажора сверху вниз с таким неприкрытым, брезгливым отвращением, будто перед ним лежала куча радиоактивного мусора.
Злата подошла к Эдуарду вплотную и очень медленно присела на корточки, глядя ему прямо в расширенные от страха зрачки.
— Ты хотел поиграть? — спросила она. Ее голос напоминал скрежет металла по стеклу. — Ты сказал по телефону моему дедушке, что я теперь ваша вещь?
Она медленно подняла руку с тяжелым хрустальным бокалом. Я не стал ее останавливать. Я даже не шевельнулся. Потому что в этой жизни есть вещи, которые нельзя простить. Есть глубокие душевные травмы, которые заживают только после того, как ты сам, своими руками, нанесешь сокрушительный удар в ответ.