В просторном пентхаусе комплекса «Печерск-Плаза» повисла такая густая, удушливая тишина, что, казалось, сам воздух превратился в вязкий гель. Его было трудно вдыхать и еще труднее выдыхать. Музыка смолкла окончательно, оставив после себя лишь звон в ушах. Теперь эту абсолютную, вакуумную тишину нарушали только монотонное низкое гудение мощных промышленных кондиционеров и тяжелое, контролируемое дыхание тридцати моих офицеров.
Я стоял посреди роскошной комнаты, усыпанной конфетти и брошенными бокалами, и физически ощущал, как первичный боевой адреналин постепенно растворяется в крови. На его место приходил холодный, машинный расчет. Это то самое знакомое профессиональное оцепенение, ледяная ясность ума, которая всегда приходит к опытному военному после первого выстрела или перед началом решающего штурма.
Вокруг нас, максимально вжавшись в стены, замерла пестрая толпа гламурных гостей. Инстаграм-модели с пустыми, кукольными глазами, дети столичных чиновников в брендовых тряпках за тысячи долларов и случайные прилипалы, которые всегда вьются там, где пахнет большими деньгами и дармовым удовольствием. Сейчас они отчаянно пытались слиться с дорогими дизайнерскими обоями, тщетно надеясь, что наш гнев обойдет их стороной и обрушится только на тех троих, что жалко ползали по полу.
Тем временем мои люди работали четко, как идеально отлаженный часовой механизм, без единого лишнего слова или жеста. Они наглухо заблокировали все возможные выходы, включая стеклянные двери на террасу и скрытый служебный лифт для персонала. Двое опытных капитанов мгновенно заняли позиции у панорамных окон, взяв под визуальный контроль периметр улицы далеко внизу.
Майор Остапчук, наш главный специалист по кибербезопасности, уже развернул портативный комплекс радиоэлектронной борьбы. Зеленые индикаторы на его оборудовании замигали, надежно глуша любую мобильную связь, интернет и рации в радиусе пятидесяти метров. Ни одна крыса из этой комнаты больше не могла отправить паническое сообщение своему влиятельному «папику» или вызвать собственную вооруженную охрану. Они оказались в абсолютной изоляции.
Я перевел взгляд на троицу мажоров. Было почти физически приятно наблюдать, как с их холеных лиц стремительно, словно грязь под напором воды, сползает пьяная спесь, оставляя после себя лишь голый, животный ужас. Тот самый ужас, который пробирает до самых костей, когда ты вдруг осознаешь страшную истину: здесь твои деньги не работают.
Эдуард, сын олигарха Вольского, которого Злата прижала к ногам полковника Тарасенко, все еще пытался по привычке играть роль «хозяина жизни». Хотя его тело било крупной дрожью, он поднял голову и сдавленно пискнул:
— Ты хоть понимаешь, что ты натворил, дед? Мой отец… Геннадий Вольский… он купит этот отель вместе с вами всеми! Он вас по миру пустит, вы у него в ногах валяться будете! Вы сейчас просто уйдете отсюда, и мы все забудем этот инцидент. А если нет… к утру вас всех найдут на дне Днепра с бетоном на ногах…
Он не успел договорить эту заученную из криминальных сериалов фразу. Злата, которая невозмутимо стояла над ним с тяжелым хрустальным бокалом в руке, сделала резкое, молниеносное движение.
Она не стала целиться ему в лицо или глаза. Ее удар пришелся точно, выверенно и сокрушительно по его правой руке — той самой, которой он сейчас опирался о паркет, пытаясь подняться. Толстое богемское стекло выдержало, не разбилось, но громкий, сухой хруст пальцев, которые всю жизнь привыкли лишь пересчитывать стодолларовые купюры и грубо расстегивать чужую одежду, жутким эхом разнесся по всей комнате.
Эдуард завизжал так пронзительно и тонко, что стекла в панорамных окнах, казалось, завибрировали от этой частоты. Он мгновенно схватился за изувеченную кисть, жалко скорчившись на полу в позе эмбриона, пуская слюну от болевого шока.
— Это твое клеймо, — тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в память присутствующих, произнесла Злата. Она смотрела на него сверху вниз без малейшей капли жалости. — Ты так любил распускать руки? Ты любил чувствовать власть над слабыми? Теперь каждое движение, каждая боль будут напоминать тебе о том, кто ты есть на самом деле. Жалкий, слабый трус. Ты отнял у меня покой, а я навсегда отнимаю у тебя иллюзию неприкосновенности.
Она медленно выпрямилась и с презрением бросила бокал на пол. Он разлетелся на сотни мелких, блестящих осколков — точь-в-точь так же, как разлетелась их беззаботная, роскошная жизнь в эту самую минуту. Злата не праздновала победу. Ее юное лицо выражало лишь глубокую усталость человека, который только что собственноручно выполнил грязную, но жизненно необходимую санитарную работу.
Двое других — Денис, сын судьи апелляционного суда, и сынок высокого чиновника — замерли от ужаса, начисто забыв о собственной ноющей боли в вывернутых суставах. Они широко раскрытыми глазами смотрели на своего вожака, который жалко скулил в луже собственной крови и разлитого виски, и до них наконец дошло, что это абсолютный конец.
Тем временем Денис, худой и дерганый парень, вдруг сорвался в истерику. Его нервы не выдержали напряжения.
— Вы не имеете права! Это незаконное лишение свободы! Это уголовная статья! Мой отец — судья! Он вас сгноит по тюрьмам, вы света белого не увидите! — завизжал он и, дрожащими руками, судорожно достал из кармана свой последний iPhone, пытаясь поймать хоть какую-то сеть сквозь нашу глушилку.
Полковник Тарасенко даже не изменил каменного выражения лица. Скала сделал лишь один короткий, плавный шаг, перехватил руку крикуна, применив жесткое полицейское удержание, и слегка нажал на болевую точку на его запястье. Телефон с глухим стуком выпал на пол. Парень взвыл от острой боли, мгновенно падая на колени, совершенно неспособный оказать хоть малейшее сопротивление.
— Теперь они полностью готовы слушать, Богдан Петрович, — спокойно констатировал Макар, глядя на меня.
Я медленно, чеканя шаг, подошел к ним.
— Слушай меня очень внимательно, выродок, — мой голос звучал ровно, тихо, но от него веяло таким могильным холодом, что Денис перестал скулить. — Твой отец завтра утром будет слишком занят тем, чтобы спасать собственную шкуру от детективов антикоррупционного бюро, а не тем, чтобы вытаскивать твою никчемную задницу из тюрьмы.
Злата молча подошла к сыну судьи. Она подняла с пола его же новенький смартфон. Камера устройства, к счастью, все еще работала. Она включила запись видео и хладнокровно навела объектив прямо на его перекошенное от ужаса, мокрое от слез лицо.
— Ты очень любил снимать на видео чужую боль и унижение, — сказала она с неприкрытым, глубоким отвращением. — Ты наслаждался этим. Вы все этим наслаждались. Теперь ты станешь главным героем и снимешь собственное признание.
Парень затравленно моргал, нервно переводя взгляд с объектива телефона на моих суровых, молчаливых офицеров, возвышавшихся над ним, словно скалы.
— Ты расскажешь на эту камеру абсолютно все, — продолжала Злата стальным голосом. — Что вы делали сегодня. Чем именно вы накачивали девушек на ваших закрытых вечеринках. Все ваши теневые схемы, все имена ваших поставщиков, все суммы взяток, которые ваши папочки заносили в кабинеты. И если ты попытаешься соврать или забудешь хотя бы одну маленькую деталь… мой дедушка оставит тебя наедине с этими людьми. И поверь мне на слово, сломанные пальцы Эдуарда покажутся тебе очень легкой разминкой.
У Дениса началась настоящая, неконтролируемая паническая атака. Понимая, что никакой помощи не будет, что его статус здесь ничего не стоит и что перед ним стоят люди, которые принципиально не ведут переговоров с террористами, он сломался. Сломался так же быстро, как хрустальный бокал.
Он начал говорить. Говорил быстро, глотая слова, захлебываясь соплями и слезами. Он сдавал всех без исключения. Он подробно рассказывал о закрытых квартирах, о специфических химических препаратах, о девушках, которым они методично ломали психику и которых потом цинично запугивали связями своих отцов. Он называл точные суммы в долларах, которые олигарх Вольский и его отец-судья заносили нужным людям, чтобы замять предыдущие уголовные дела. Он, спасая собственную шкуру, выворачивал наружу всю ту гнилую, коррумпированную систему, которую они годами выстраивали вокруг себя, считая себя богами.
Майор Остапчук не терял времени. Он фиксировал все это не только на смартфон мажора. Через специальный кабель он мгновенно дублировал видеофайлы и аудиодорожки на защищенные серверы нашего ведомства, используя зашифрованные каналы связи. Этот цифровой материал сейчас стоил дороже любого золота или бриллиантов. Это был гарантированный политический и уголовный приговор для целого клана.
Когда с истеричными признаниями было наконец покончено, я осторожно подошел к Злате. Я нежно положил свои большие руки ей на плечи. Она вздрогнула, словно вдруг просыпаясь от глубокого кошмара, и плохо скрываемое напряжение начало покидать ее тело.
— Дед… — прошептала она совсем тихо, глядя на меня снизу вверх своими большими, усталыми глазами. — Мы ведь все правильно сейчас сделали?
Я крепко прижал ее к своей груди, чувствуя, как под моим пиджаком бешено, словно у пойманной птички, бьется ее сердце.
— Да, моя родная, — твердо и уверенно ответил я, гладя ее по спутанным волосам. — Справедливость — это далеко не всегда то, что написано черным по белому на бумаге в коррумпированном суде. Иногда, когда система сгнила изнутри, справедливость приходится брать в свои руки, чтобы защитить невинных. Ты повела себя очень достойно. Как настоящая дочь офицера.