Олигарх Вольский снова побагровел. Толстые, пульсирующие жилы на его шее вздулись от бессильной ярости, казалось, они вот-вот лопнут. Он просто не мог поверить, что кто-то в этом городе осмелился говорить с ним, хозяином жизни, в таком тоне.
— Ты мне угрожаешь, какой-то паркетный генерал?! — прошипел он, брызгая слюной и пытаясь сохранить остатки своего доминантного вида. — Да я сейчас сделаю один звонок на самый верх! Один звонок — и вас завтра же расформируют, вытрут о вас ноги, а ты пойдешь под военный трибунал за превышение полномочий и вооруженное нападение!
Я лишь холодно, едва заметно усмехнулся. Не спеша, я достал из кармана разбитый смартфон сына судьи и нажал кнопку воспроизведения видео. Я повернул большой экран так, чтобы все трое разъяренных отцов могли отчетливо видеть и слышать каждое слово.
На записи их «золотые» отпрыски, захлебываясь от собственного страха, признавались абсолютно во всем. Они в деталях рассказывали, как накачивали девушек запрещенными смесями, как ломали им жизни шантажом, обсуждали теневые схемы откатов и самоуверенно хвастались тем, что их влиятельные отцы «все порешают», как делали это уже десятки раз.
Звук на видео был идеальным. Каждое слово, каждая названная сумма взятки били, как ржавый гвоздь, в крышку гроба их безупречной репутации.
Лица влиятельных отцов начали стремительно меняться прямо у нас на глазах. От самоуверенной, слепой ярости — к глубокому непониманию. От непонимания — к абсолютному, парализующему, животному ужасу.
Судья апелляционного суда просто сполз с пуфа на пол, рухнув рядом со своим сыном, и закрыл лицо дрожащими руками. Он, как юрист, лучше других понимал, что это означает. Заместитель министра позеленел и что-то бессвязно, лихорадочно бормотал о том, что это дешевая провокация, подстава конкурентов, дипфейк.
Только Геннадий Вольский продолжал стоять прямо, хотя его холеные руки со швейцарскими часами на запястье начали мелко, предательски дрожать. Его мозг бизнесмена лихорадочно искал выход из ситуации, пытаясь перевести все в привычную для него плоскость — плоскость торга.
— Сколько? — хрипло, сорванным голосом спросил он, глядя на меня исподлобья. — Назови свою сумму, генерал. Миллион долларов? Два? Пять? Сколько ты хочешь наличными на любой офшор за то, чтобы этот телефон вместе с видео исчез навсегда прямо сейчас?
Я медленно покачал головой и спрятал смартфон обратно в карман пиджака.
— Ты так ничего и не понял, Геннадий. В этом и есть ваша главная проблема, — спокойно сказал я. — Честь моей семьи не имеет ценника. Твой сын — не просто избалованный хулиган, который разбил витрину. Он опасный социопат, которого необходимо срочно изолировать от общества. И ты пойдешь на дно вместе с ним. За систематическое сокрытие тяжких преступлений, коррупцию и легализацию грязных денег.
В этот момент из глубокого кресла поднялась Злата. Она была босиком, в моем огромном генеральском пиджаке, надетом поверх безнадежно испорченного платья. Но в ее ровной осанке, в ее твердой походке была такая невероятная, несгибаемая сила, что даже олигарх инстинктивно отступил на шаг назад.
Она остановилась всего в метре перед отцами своих обидчиков. Ее взгляд был пустым и нестерпимо холодным, как зимнее небо над Днепром.
— Вы вырастили настоящих монстров, — тихо, чеканя каждое слово, как приговор, сказала она. — Вы дали им абсолютную власть и безграничные деньги, но забыли дать им совесть. Вы с детства учили их, что любых людей можно просто покупать, а тех, кто не продается, — ломать. Теперь вы заплатите за эту науку. Всем, что у вас есть. До последней копейки.
Она повернулась ко мне.
— Дед. Я хочу, чтобы они стояли здесь и видели своими глазами, как их идеальный мир превращается в пепел.
Я молча кивнул майору Остапчуку. Мой лучший киберспециалист развернул свой защищенный ноутбук и через несколько секунд подключил его к огромной плазменной панели на центральной стене пентхауса. Экран вспыхнул. На нем появились сложные таблицы, графики и длинные ряды цифр.
Это были их скрытые офшорные счета в островных юрисдикциях, теневые криптовалютные кошельки, фиктивные благотворительные фонды — все те грязные активы, которые мои аналитики успели взломать, отследить и деанонимизировать, пока мы ждали приезда этих «хозяев жизни».
Майор Остапчук посмотрел на меня, ожидая команды, и, получив мой утвердительный взгляд, нажал клавишу «Enter».
Цифры на экране начали стремительно, как весенний снег, таять. Десятки миллионов долларов на глазах превращались в нули. Эта идеально разработанная программа автоматически дробила и переводила все их теневые средства на сотни разных счетов: реальным благотворительным фондам, военным госпиталям, центрам реабилитации и детским домам по всей Украине. Система была выстроена так гениально, что отменить или отследить эти транзакции в обратном направлении было физически невозможно. Деньги, украденные у страны, возвращались тем, кто в них больше всего нуждался.
Вольский исступленно, словно раненый вепрь, взревел и бросился к ноутбуку, пытаясь разбить его. Но двое моих бойцов мгновенно перехватили его в воздухе и жестко, лицом вниз, бросили на паркет рядом с его сыном-мажором.
— Что ты делаешь, негодяй?! — визжал олигарх, пуская слюну и тщетно пытаясь вырваться из мертвой хватки спецназовцев. — Это мои деньги! Моя империя! Ты не имеешь права!
Я подошел к нему и тяжело наступил своим тактическим ботинком на его эксклюзивный итальянский галстук, крепко прижимая его голову к полу.
— Ты их не заработал. Ты их методично воровал годами, — холодно отрезал я. — Ты обкрадывал эту страну, выжимал из нее все соки. А теперь твои грязные миллионы пойдут на пользу тем людям, которых ты всю жизнь презирал и считал мусором. И ты ничего не сможешь доказать, потому что эти деньги никогда официально тебе не принадлежали.
Судья рыдал в голос, размазывая горькие слезы по красному лицу и раскачиваясь из стороны в сторону. Заместитель министра сидел, пустым взглядом уставившись в одну точку, полностью осознав глубину той пропасти, в которую они все только что рухнули.
Но это был еще далеко не конец. Просто лишить их теневых денег — слишком мало. Нужно было навсегда уничтожить их имена, стереть их публичную репутацию в радиоактивный порошок, чтобы никто и никогда больше не подал им руки.
Я снова кивнул Остапчуку. Майор нажал еще одну комбинацию клавиш.
В ту же секунду терабайты компромата — видеопризнания мажоров, сканы черной бухгалтерии, списки взяток с конкретными фамилиями и датами — автоматически разлетелись по всем независимым новостным пабликам, крупнейшим Telegram-каналам и на почтовые ящики десятков редакций журналистов-расследователей.
Буквально через полминуты телефоны олигарха и чиновников, лежавшие на столике, начали разрываться от беспрерывных звонков. Это звонили шокированные журналисты, бывшие партнеры и перепуганные «друзья». Но они уже не могли ответить. На их запястья с сухим металлическим щелчком легли холодные стальные наручники.
Злата подошла к панорамному окну и посмотрела на ночной Киев. На этот огромный город, который еще не спал и который прямо сейчас, листая ленты новостей в смартфонах, узнавал шокирующую правду о своих неприкасаемых «хозяевах».
— Они больше никому не причинят вреда, — тихо и с облегчением сказала она, не оборачиваясь.
— Нет, родная, — ответил я, подойдя сзади и бережно положив руку ей на плечо. — Их больше просто не существует для этого мира.
Далеко внизу завыли десятки новых сирен. Это прибыли вызванные мной оперативники из спецотдела СБУ для официального задержания и конвоирования. Мои офицеры начали грубо поднимать с пола арестованных отцов и их сыновей. Когда Вольского вели мимо меня, он попытался плюнуть мне под ноги, но боец вовремя дернул его за воротник.
— Ты труп, генерал, — прошипел олигарх сквозь зубы, извиваясь в наручниках. — Я достану тебя даже из-под земли. Мои люди тебя найдут.
Я снисходительно, почти с сочувствием к его глупости, усмехнулся.
— Ищи, Геннадий. Но запомни одну вещь: я и мои люди всегда будем на два шага впереди.