Стихийный рынок в райцентре на севере Полесья работал только по субботам. Это был не один из тех прилизанных столичных базаров с ровными рядами, яркими тентами и напечатанными ценниками. Здесь всё дышало суровой, промёрзшей реальностью зимы.
Вдоль разбитой асфальтированной дороги жались с три десятка старых машин. Прямо на мёрзлой земле, на расстеленных кусках брезента и старых одеялах, лежал товар: ржавые запчасти, домашняя консервация, потемневшие от времени инструменты. Мужчины в натянутых до самых глаз вязаных шапках грели руки о бумажные стаканчики с дешёвым кофе, торгуя всем подряд — от строительных гвоздей до тёплых шерстяных носков.
Остап приехал сюда с одной целью: найти водяную помпу для своего старенького «Фольксвагена Транспортера». Родная деталь начала подтекать ещё в середине октября, когда ударили первые ночные заморозки.
Он как мог пытался оттянуть неизбежное. Перематывал соединения изолентой, собственноручно вырезал самодельные прокладки из старой автомобильной камеры, щедро мазал герметиком. Какое-то время хитрая конструкция держалась. Но впереди была настоящая полесская зима с её беспощадными метелями. Если помпа окончательно «умрёт» где-нибудь посреди заснеженной трассы, старый бус мгновенно превратится в ледяной металлический гроб.
А без машины они с сыном просто не выживут. От их села до ближайшего райцентра — больше тридцати километров глухим лесом и полями.
Нужную помпу Остап нашёл у дяди Николая, местного барахольщика, который славился тем, что мог достать запчасти даже к тракторам времён Второй мировой.
— Восемьсот гривен, — хрипло выдохнул Николай, ковыряя грязным ногтем масляное пятно на металле.
— Давай за шестьсот, Николай, — устало попросил Остап, пряча замёрзшие руки глубоко в карманы куртки. — Больше просто нет.
— Восемьсот, Остап. И это последняя цена. Забирай сейчас, потому что другой такой до самой весны не найдёшь.
Остап понимал, что старик не врёт. Деталей на такие старые машины оставалось критически мало. Он тяжело вздохнул и полез во внутренний карман.
Деньги были аккуратно завёрнуты в целлофановый пакетик, чтобы не отсырели. Несколько мятых купюр по двести и сто гривен. Это были остатки его скромной зарплаты на агропредприятии, которых должно было хватить на полмесяца жизни.
Он уже достал деньги и протянул руку, чтобы отдать их, когда вдруг услышал звук.
Это был не обычный собачий лай и даже не скулёж. Это было нечто среднее, жуткое и противоестественное. Хриплый, сдавленный стон, будто какое-то живое существо отчаянно пыталось вдохнуть воздух через плотную мокрую тряпку.
Остап медленно повернул голову. Там, за последним рядом автомобилей, где базар резко обрывался и начинался занесённый снегом пустырь, к ржавому бетонному столбу была привязана собака.
С первого взгляда Остап даже не понял, что это пёс. Животное напоминало живой скелет, обтянутый грязной мешковиной. Рёбра выпирали настолько остро, что, казалось, вот-вот прорвут тонкую кожу. Их можно было пересчитать даже издалека.
Шерсть была грязно-бурой, сбившейся в твёрдые, как камень, колтуны, на которые налипли снег и грязь. Местами она была выдрана или стёрта до бледно-розовой, воспалённой кожи. Одно ухо было разорвано почти пополам страшным, неровным зигзагом.
Но хуже всего было на левом боку. Там виднелись круглые, идеально ровные следы ожогов. Маленькие, симметричные, оставленные чьей-то безжалостной рукой. Остап слишком хорошо знал, что оставляет такие следы. Это были окурки.
Пёс бессильно лежал на боку. Его глаза были полуприкрыты, но совершенно мутные, затянутые мертвенно-серой плёнкой. Жизнь в нём выдавал лишь впалый грудной отдел, который невероятно медленно, с тяжёлым хрипом и свистом поднимался и опускался.
Рядом с животным, на перевёрнутом пластиковом ведре из-под краски, сидел мужчина. Красное, обветренное лицо, надвинутая на брови грязная кепка, потёртый ватник. Между его тяжёлыми сапогами стояла наполовину пустая бутылка дешёвой водки.
Остап, забыв о помпе, подошёл ближе. Холодный ветер пробирал до костей, но он этого уже не чувствовал.
— Твой пёс? — спросил Остап, не отрывая взгляда от искалеченного животного. — Что с ним случилось?
Мужчина медленно затянулся сигаретой, выпустил густой дым и равнодушно сплюнул на снег.
— Сдыхает, — хрипло бросил он. — Забирай, если надо.
— Зачем он мне?
— Давай двести и забирай, — мужчина даже не посмотрел на Остапа, глядя куда-то в пустоту пустыря. — Для боёв он уже не годится. Отработанный материал.
Остап опустил глаза на пса. Собака не смотрела на людей. Она смотрела куда-то глубоко в промёрзшую землю, словно ждала, когда та её заберёт.
— Это алабай? — тихо спросил Остап, пытаясь разглядеть в этом измученном теле черты когда-то могучей породы.
— Чистокровный среднеазиат, — пьяно усмехнулся хозяин. — Три года назад я за него бешеные деньги отвалил. Пятнадцать побед на ринге было. А потом… сломался. Теперь от него никакой пользы. Одни убытки.
Мужчина снова затянулся.
— Давай двести, и он твой. Или я его прямо тут на морозе оставлю. До утра всё равно сдохнет.
Остап стоял неподвижно. Его мысли бились в голове, как птицы в клетке.
Он думал о запчасти, которая сейчас была вопросом их выживания. О том, что до настоящих снегопадов осталось всего несколько недель. Он думал о своём маленьком Матвейке, который каждое утро просыпается от сухого, надрывного кашля, с каждым месяцем становящегося всё глубже.
Он думал о том, что в его кармане лежат последние восемьсот гривен, и все они уже мысленно отданы дяде Николаю за кусок ржавого железа. Он думал о своём пустом доме, где живёт шестилетний мальчик, который уже два года не разговаривает, никогда не улыбается и боится выходить дальше старого деревянного крыльца.
А потом Остап сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он медленно присел на корточки рядом с умирающим алабаем и протянул руку.
Он не пытался его погладить. Просто положил раскрытую ладонь на холодную землю в нескольких сантиметрах от морды животного.
Пёс не шевельнулся. Ни одна мышца не дрогнула на его истощённом теле. Но его глаза — мутные, затянутые плёнкой боли — вдруг едва заметно сместились.
Зрачки скользнули по земле и нашли человеческую руку. А потом, потратив на это последние крохи сил, пёс поднял взгляд выше и посмотрел Остапу прямо в лицо.
Позже Остап так и не смог подобрать слов, чтобы объяснить, что именно он увидел в этом взгляде. Там не было мольбы. Там не было животного страха или отчаянной надежды на спасение. Собака смотрела так, будто не просила о помощи, а просто спрашивала: «Ты тоже такой же сломанный, как и я?»
Остап молча поднялся. Он достал из кармана свой целлофановый пакетик, отсчитал двести гривен и молча положил их на пластиковое ведро перед пьяницей.
— Верёвку оставь, — глухо сказал он.
Мужчина только криво усмехнулся, сгреб деньги грязной рукой и, не сказав больше ни слова, побрёл прочь, растворяясь в сером тумане базара.
Остап наклонился и поднял пса на руки. Это оказалось до ужаса легко. Взрослый алабай, который должен был весить под семьдесят килограммов, сейчас весил не больше тридцати. Только острые кости и замёрзшая кожа. Он нёс его через весь рынок, осторожно прижимая к груди, словно хрупкого младенца. Люди расступались, провожая их удивлёнными взглядами…
Продолжение истории — НАЖИМАЙТЕ на кнопку ВПЕРЁД 👇👇👇