— Остап, ты с ума сошёл?! — крикнул ему вслед кто-то из местных. — Это же мертвечина! Брось его, заразу в дом притащишь!
Он никому не отвечал. Подойдя к своему «Транспортеру», он осторожно положил пса в багажный отсек, на старый замасленный плед.
Сел за руль. Повернул ключ зажигания. Изношенная помпа жалобно заскрежетала, но двигатель всё-таки завёлся. Остап тронулся с места.
Впереди было тридцать два километра заснеженной лесной дороги. Низкое серое полесское небо давило на плечи. Время от времени Остап бросал взгляд в зеркало заднего вида. Пёс лежал на пледе совершенно неподвижно, слившись с серостью салона.
Домой они добрались ближе к обеду. Первой их увидела пани Галина — острая на язык, но добрая соседка, которая иногда присматривала за Матвейкой, пока Остап был на работе.
— Матерь Божья, Остап! Что это ты притащил? — всплеснула она руками, увидев, как он выносит из машины неподвижное тело. — Зачем оно тебе сдалось?!
На её крик со двора напротив вышел Михаил, местный бригадир. Крепкий, краснощёкий мужчина, привыкший говорить громко и бесцеремонно. Он опёрся на низкий забор и с осуждением покачал головой.
— Нет, вы только посмотрите на этого хозяина! — крикнул он так, чтобы слышали другие соседи. — У самого ребёнок болеет, жена в могиле, денег вечно нет. А он вместо того, чтобы бус чинить, дохлую псину с базара приволок! Совсем мужик без женской руки с ума съехал!
Несколько человек, проходивших по улице, тихо засмеялись. В этом смехе не было открытого зла. Это было скорее специфическое сельское облегчение: когда кто-то другой делает очевидную глупость, это становится удобным доказательством того, что ты сам живёшь правильно и разумно.
Остап ничего не ответил. Он молча пронёс собаку через двор и занёс в старый хлев.
Осторожно положил её на заранее набросанное свежее сено. Принёс в старой алюминиевой миске чистой воды. Собака не реагировала. Тогда Остап взял чистую тряпку, смочил её в воде и начал осторожно выжимать капли прямо в полуоткрытую пасть. Он делал это максимально медленно, стараясь случайно не задеть изодранное ухо.
А потом Остап просто сел рядом на перевёрнутый ящик. Он сидел в полумраке хлева, где пахло сухой травой, соляркой и старым деревом. Сидел долго и молча.
Пёс продолжал дышать. Тяжело, со страшным хрипом и свистом. Но он дышал. Жизнь всё ещё цеплялась за это изувеченное тело.
Ближе к вечеру Остап вышел из хлева и вернулся в дом. Наступало время ужина. Он разогрел на старой плите вчерашнюю картошку с домашней тушёнкой.
Матвейка ел молча, не поднимая глаз от тарелки. Мальчик был слишком маленьким для своего возраста. Бледная, почти прозрачная кожа, тёмные тени под глазами, тонкие ручонки. В свои шесть лет он едва выглядел на четыре.
Остап сидел напротив, смотрел, как сын механически пережёвывает еду, и с болью вспоминал прошлое. Ещё два года назад, до той страшной аварии, которая забрала жену, этот мальчик смеялся так звонко, что его было слышно на соседней улице. Теперь в доме царила мёртвая тишина.
Уложив сына спать, Остап и сам лёг, проваливаясь в тяжёлый, тревожный сон.
В два часа ночи его разбудил звук. Это был вой. Низкий, протяжный, пробирающий до самых костей. Он шёл из самых глубин измученного существа животного.
Так воют только от нестерпимой, многолетней боли, которую невозможно показать днём, когда на тебя смотрят. Её можно выпустить только ночью, когда вокруг сплошная темнота и никто не видит твоей слабости.
Остап мгновенно сорвался с постели. Накинул на плечи старую зимнюю куртку, сунул босые ноги в тяжёлые сапоги. Пока он поспешно одевался, звук внезапно изменился. Вой стал тише, будто захлебнулся, а потом резко оборвался. Наступила звонкая зимняя тишина.
Он бросился через сени к выходу, но на миг замер у приоткрытой двери детской комнаты. Взгляд скользнул по кровати. Она была пуста. Одеяло смято, подушка холодная.
Сердце Остапа ухнуло куда-то в пятки. Не помня себя от ужаса, он выскочил на морозный двор и побежал к хлеву. Рванул на себя тяжёлую деревянную дверь — и застыл на пороге, сразу поняв, почему пёс замолчал.
Матвейка сидел на сухом сене рядом с огромной собакой. Босой, в одной только тонкой фланелевой пижаме. На улице стоял январский мороз, изо рта шёл густой пар, а ребёнок сидел на ледяном полу, не чувствуя холода.
Маленькие, хрупкие ручонки мальчика лежали на огромной, израненной голове алабая. Его тонкие бледные пальцы медленно, раз за разом, разглаживали сбившуюся грязную шерсть.
Пёс лежал совершенно тихо. Он закрыл глаза и просто дышал. Ровно, спокойно, глубоко, без того страшного хрипа и свиста. Матвейка пришёл сюда раньше отца. Он первым услышал этот стон боли, первым поднялся с тёплой постели и пошёл в темноту. И дикий, нестерпимый вой стих под его детскими руками.