Спас начал лакать самостоятельно на третий день. Без помощи мокрой тряпки, без уговоров. Остап поставил перед ним миску с тёплым говяжьим бульоном, который варил на медленном огне почти пять часов.
Пёс тяжело поднял израненную голову, потянулся носом к запаху и ткнулся мордой в жидкость. Он лакал долго, жадно, время от времени давился, тяжело дышал, на мгновение останавливался — и снова лакал.
— Давай, Спас, — тихо шептал Остап, сидя рядом на ящике. — Давай, парень, вытаскивай себя.
Софья Петровна, как и обещала, приехала на следующий день. Она тщательно осмотрела пса, прощупала шрамы, послушала дыхание и довольно кивнула.
— Пьёт сам — значит, организм наконец включился, — констатировала она, вытирая руки полотенцем. — Теперь главное — режим. Корми понемногу, но часто. Жидкая овсянка на бульоне, варёное мясо мелкими кусочками. Через неделю можно будет добавлять размоченный хлеб.
Так начались дни, сливавшиеся в один бесконечный конвейер усталости. Остап просыпался в пять утра. Варил кашу для Матвейки, грел бульон для Спаса, менял повязки на ожогах собаки.
Потом он бежал на агропредприятие. Смена длилась двенадцать часов на морозе. Но этого не хватало, поэтому Остап нашёл подработку: дважды в неделю ходил на железнодорожную станцию разгружать вагоны с комбикормом. За каждый вагон платили по пятьсот гривен. Домой он возвращался под утро, серый от цементной пыли и усталости, но сразу шёл в хлев промывать раны Спасу.
Деньги таяли на глазах. Лекарства для сердца Матвейки становились всё дороже, специальные мази для собаки тоже стоили немало. Но Остап не сдавался.
А тем временем Матвейка каждый день ходил к Спасу. Каждое утро, едва отец уходил на работу, мальчик одевался и шёл через заснеженный двор. Тётя Галина сперва ругалась: «Матвейка, там же собачий холод! Простудишься, отец меня со свету сживёт!». Но ребёнок не обращал на неё внимания, проходя мимо, словно сквозь пустоту.
Матвейка садился рядом со Спасом на сено, плечом к плечу. Пёс уже начал поднимать голову, едва слышал лёгкие шаги мальчика. Он его узнавал.
А однажды вечером случилось чудо. Остап вернулся с разгрузки раньше обычного. Проходя мимо хлева, он вдруг услышал голос. Тихий, едва уловимый, как журчание весеннего ручья подо льдом.
Остап замер у двери, боясь даже дышать.
— …а мама пела мне сказку про маленького оленёнка, — доносился изнутри детский шёпот. — Он потерялся в тёмном зимнем лесу. Ходил, ходил по глубокому снегу и искал свою маму. А потом нашёл. Мама говорила, что это наша тайная песенка. Что если я когда-нибудь потеряюсь, она будет её петь, и я услышу.
Матвейка замолчал. Было слышно только тяжёлое дыхание собаки.
— Спас, а ты слышишь, когда кто-то тебе поёт? — снова подал голос мальчик. Пёс молчал. — Я тоже больше не слышу.
Остап стоял за дверью хлева, крепко прижав грязный кулак ко рту, чтобы не закричать. По его щекам текли горячие слёзы, смывая пыль. Что-то внутри него сдвинулось, словно треснул толстый лёд на реке. Это были первые связные слова его сына за два года мёртвой тишины.
Местные врачи говорили, что это тяжёлая психологическая травма, что нужны дорогие специалисты из столицы. А ребёнок заговорил. В холодном хлеву. С искалеченной собакой. Остап не стал заходить, чтобы не разрушить магию момента, и на цыпочках вернулся в дом.
В конце второй недели Спас попытался встать. Он поднялся на лапы, шатаясь, как пьяный, но стоял. Сделал один неуверенный шаг. Замер, собирая силы. Сделал второй. На третьем шаге задние лапы разъехались, и огромный пёс бессильно рухнул на сено.
Но он сразу начал подниматься снова. Упал. Встал. Снова упал.
В это время на крыльцо вышел Матвейка. Мальчик осторожно спустился по ступенькам и медленно побрёл через двор. Эти пять метров для его больного сердца были как марафонская дистанция, врачи строго запрещали ему любые нагрузки.
Матвейка вошёл в хлев и встал рядом со Спасом. Собака тяжело качалась на дрожащих лапах. Мальчик так же качался на своих. Они стояли рядом — два живых существа, которых этот мир уже почти списал со счетов. Два сломанных сердца, бившихся с перебоями, поддерживая друг друга. И ни один из них не упал.
Через месяц Спас начал бегать. Сначала это была медленная, косолапая рысь. Он сильно прихрамывал, но упрямо двигался вперёд. Матвейка пытался бежать за ним, быстро задыхаясь и останавливаясь, чтобы перевести дух. Но он шёл дальше. Потому что Спас шёл дальше.
К декабрю пёс изменился до неузнаваемости. Страшные шрамы остались. Разорванное ухо навсегда стало его отличительной чертой, а на месте ожогов так и не выросла шерсть. Но под этой изувеченной кожей возродилась колоссальная сила. Спас весил уже полцентнера. Пятьдесят килограммов чистых литых мышц и преданности.