Борис подошёл к Остапу, нервно сминая в руках зимнюю шапку. Он долго не решался поднять глаза, а потом достал из внутреннего кармана толстый потрёпанный конверт.
— Вот, — глухо сказал он, положив конверт на лавку рядом с Остапом. — Село собрало. За ночь. Почтальонша Нина всех оббежала. Рассказала… и про метель, и про сани. Про то, как вы эти двенадцать километров тянули.
Борис тяжело сглотнул.
— Ты прости меня, Остап. За те мои слова на крыльце. Мне так стыдно, что жить не хочется.
Остап дрожащими руками открыл конверт. Там были деньги. Мятые десятки, старые сотни, мелкие купюры. Было несколько новых, хрустящих тысячных банкнот.
— Жена моя на зимние сапоги собирала, — тихо пояснил Борис, перехватив взгляд Остапа. — Сказала, что в старых ещё походит.
В коридор вошла тётя Нина, почтальонша. Она молча положила свёрток, завёрнутый в газету.
— На лечение откладывала, но подождёт моё лечение, — вытерла она слезу.
Пришла учительница Елена Васильевна, высыпав деньги прямо из кошелька. За ней — тётя Галина с банкой малинового варенья и платком, в который были заботливо завёрнуты купюры.
Последним вошёл старый дед Панас, живший на краю села. Ему было за восемьдесят. Он опирался на палку и тяжело дышал. Денег у него не было.
— Остап, сынок, — проскрипел старик. — Я там свою похоронную заначку принёс. То, что на смерть откладывал. Мне туда ещё рано, а твоему мальчику жить надо.
Остап стоял посреди коридора, сжимая эти потёртые, пахнущие чужим потом и надеждой бумажки, и по его щекам текли слёзы. Он плакал открыто, не стесняясь ни Бориса, ни врачей.
Вечером он пересчитал собранное. Денег хватало. Впритык, гривна в гривну, но этого было достаточно для спасения сына.
На следующий день в час дня над заснеженным лесом послышался тяжёлый гул винтов. Большой красно-белый вертолёт ГСЧС поднял облако снежной пыли и сел на пустыре за больницей.
Матвейку осторожно переложили на жёсткие транспортировочные носилки. Когда его несли по коридору мимо тамбура, Спас, который до этого тихо лежал в углу, вдруг поднялся.
— Подождите, — прошептал Матвейка, слабо подняв руку из-под одеяла. Он потянулся к собаке. — Спас… мы полетим. Ты полетишь со мной?
Огромный алабай осторожно приблизился и большим шершавым языком лизнул тонкие пальцы мальчика. Впервые. Собак, которых готовят к подпольным боям, жестоко отучают от любой нежности. За проявление ласки их бьют палкой. Но сейчас Спас нарушил это правило.
Остап подошёл к пилоту вертолёта.
— Командир, собака летит с нами.
— Мужик, ты с ума сошёл? — вытаращился пилот. — У меня инструкция, санитарный борт! Никаких животных!
Остап сделал шаг вперёд, глядя пилоту прямо в глаза.
— Эта собака вчера в упряжке вместе со мной протащила моего сына двенадцать километров сквозь метель. Она стёрла лапы и грудь до мяса, чтобы этот ребёнок сейчас дышал. Она летит с нами. Или мы не летим вообще.
Пилот посмотрел на бледного мальчика, который не отпускал шерсть собаки, потом на окровавленную шлею, всё ещё лежавшую на полу в приёмном.
— Чёрт с ним, — выругался пилот. — Давай его в хвост, за перегородку. И чтобы сидел тихо!
Вертолёт тяжело оторвался от земли. Заснеженное Полесье поплыло куда-то вниз, превращаясь в бескрайнее белое море.
Гул турбин был невероятным. Через двадцать минут полёта Матвейке стало хуже. Фельдшер, сидевший рядом, первым заметил неладное. Он схватил запястье мальчика, нащупывая пульс, и его лицо побледнело. Давление начало стремительно падать. Губы ребёнка приобрели страшный, фиолетовый оттенок.
— Отец, держите его за руку! — резко крикнул фельдшер сквозь шум моторов. — Говорите с ним! Не давайте ему уснуть! Матвейка! Смотри на меня! Не спи!
Но мальчик не реагировал. Его глаза закатывались.
За брезентовой перегородкой послышалась возня. Толстый брезентовый ремень, которым привязали Спаса, натянулся до предела — и треснул. Огромный пёс протиснулся мимо ящиков с оборудованием, подошёл к носилкам и просто положил свою тяжёлую голову Матвейке прямо на грудь.
Фельдшер замахнулся, чтобы отогнать животное, но вдруг замер. Он снова перехватил запястье мальчика.
Пульс выравнивался. Давление, которое ещё секунду назад летело в пропасть, медленно поползло вверх. Дыхание Матвейки стало глубже и спокойнее. Мальчик слабо открыл глаза и прошептал:
— Спас… не уходи.
Пёс даже не шевельнулся. Только его изодранное ухо едва заметно дёрнулось. Он услышал.
Вертолёт летел над заснеженными просторами. Вскоре на горизонте появился Киев. Столица встретила их ярким зимним солнцем, отражавшимся от золотых куполов церквей и широкой, скованной льдом ленты Днепра.
Когда они приземлились на вертолётной площадке клиники, Матвейку сразу повезли в реанимацию. Остап привязал Спаса к металлическим перилам у центрального входа, постелив ему свой старый тулуп.
— Спас, подожди меня здесь, родной. Туда нельзя.
В светлом, современном коридоре клиники Остапа уже ждал профессор Лисовский. Это был невысокий, седой мужчина в круглых очках, с невероятно спокойным и усталым взглядом.
— Ваша Софья Петровна — страшная женщина, — едва заметно улыбнулся профессор, пожимая Остапу руку. — Она звонила мне трижды за ночь. Сказала: если я не возьму этого мальчика, она приедет в столицу и сама сделает ему операцию. Скальпелем для коров. И знаете что? Я ей поверил.
Профессор пригласил Остапа в кабинет и развернул медицинскую карту.
— У вашего сына дефект межжелудочковой перегородки. Звучит страшно, но с этим можно бороться. После успешной операции его ждёт совершенно нормальная жизнь. Школа, бег, футбол. Я сделал больше сотни таких операций. Шансы у Матвейки очень хорошие. Оперируем завтра утром. Вы привезли деньги на препараты?
Остап положил на стол толстый, потрёпанный конверт.
— Здесь всё. Наше село собрало.
Профессор Лисовский долго смотрел на конверт, потом перевёл взгляд на Остапа.
— Село, говорите… Что ж, Остап. Готовьтесь. Ночь будет долгой.