Спас остановился. Он подошёл к Остапу и лизнул его в лицо своим горячим языком. Пёс ждал.
Остап заставил себя подняться. На десятом километре он упал снова. Его колени просто отказали.
— Сейчас, Спас… Секундочку… — шептал он окровавленными губами.
Он оглянулся на сани. Матвейка затих. Он больше не бредил.
— Матвейка! Не спи! Слышишь меня?! — закричал Остап страшным, нечеловеческим голосом и рванул лямки вперёд так, что ремни врезались в плечи до крови.
Двенадцатый километр. Сквозь белую стену метели пробилось тусклое жёлтое пятно. Фонарь на столбе. Приёмное отделение районной больницы.
Остап не помнил, как преодолел последние сто метров. Он помнил только испуганное лицо дежурной медсестры, выбежавшей на крыльцо, и свой собственный хриплый срыв:
— Ребёнок… Сердце… Помогите!
Чьи-то руки мгновенно подхватили свёрток с саней и понесли внутрь.
Как только Матвейку забрали, Спас рухнул прямо на заснеженных ступенях больницы. Он лежал неподвижно. Шлея натёрла его грудь до кровавых ран. Язык вывалился на снег. Он дышал так тяжело, что казалось, его рёбра вот-вот снова сломаются. Двенадцать километров в сплошную метель.
Дежурная санитарка выскочила из приёмного с метлой в руках: «А ну пошёл отсюда, болячка!». Но Спас просто поднял голову и посмотрел на неё своим невероятно мудрым, усталым взглядом. Женщина замерла. Она опустила метлу, а через пять минут вернулась с миской тёплой воды и большим куском хлеба.
Прошла целая вечность, прежде чем к Остапу вышел старый хирург отделения.
— Ещё бы сорок минут — и мы бы уже ничего не смогли сделать, — сказал он, вытирая лоб. — Сердце входило в стадию полной остановки. Сейчас мы его стабилизировали. Но ему нужна срочная, сложная операция. Здесь мы её не сделаем. Нужен Национальный столичный центр в Киеве.
— Вызывайте скорую… — выдохнул Остап.
— Какую скорую? Трассу замело на метр, машины стоят. Мы вызвали санитарный вертолёт ГСЧС. Но из-за метели он не сможет подняться. Прогноз — лётная погода будет только послезавтра. Остаётся только молиться, чтобы мальчик продержался эти два дня.
Остап молча вышел на крыльцо больницы. Он сел на ледяные ступени рядом со Спасом и положил свою тяжёлую руку на большую голову собаки.
— Спасибо, Спас, — прошептал он.
До этого дня он ещё ни разу в жизни не благодарил собаку.
Остап не уходил с крыльца до самого утра. Он сидел на промёрзшем бетоне, обняв собаку за массивную шею, и слушал, как воет метель.
В шесть утра дверь открылась. На крыльцо вышел Валерий Николаевич, заведующий отделением. Он снял медицинскую шапочку, достал сигарету, долго крутил её в пальцах, но так и не закурил.
— Стабильный, — тихо сказал он, глядя на заснеженные деревья. — Спит. Кислород и капельницы делают своё дело. Давление критически низкое, но пока держится. Я смог дозвониться в область, линию частично восстановили. Вертолёт ГСЧС стоит наготове, ждут только окна в погоде.
Врач замолчал, посмотрел на Остапа, потом на Спаса.
— И ещё одно. Я связался с вашей Софьей Петровной. Рассказал ей всё. Она подняла на уши половину столицы. Дозвонилась в Киев, в Национальный столичный центр детской кардиохирургии. Там работает профессор Лисовский. Светило науки, лучший кардиохирург страны. Они с Софьей Петровной знакомы ещё со студенческих лет. Она подняла его звонком в три часа ночи.
Остап затаил дыхание, боясь пошевелиться.
— Лисовский берётся оперировать Матвейку. Саму операцию он сделает бесплатно, по старой дружбе. Но транспортировка бортом ГСЧС, реанимационная палата и, главное, импортные швейцарские препараты для наркоза и поддержки сердца — это огромные деньги. Государство покрывает не всё. Тебе нужно иметь наличные, как только вы приземлитесь.
Валерий Николаевич назвал сумму. Для Остапа эти цифры прозвучали как приговор. Это были деньги, которые он не смог бы заработать на своём агропредприятии и за три года непрерывной работы.
Остап закрыл глаза. Отчаяние душило горло ледяными тисками. Что ему продать? Старый сельский дом, который никому не нужен? Сломанный бус, стоящий мёртвым грузом во дворе? Занять? У кого в их бедном селе есть такие деньги?
Наступило утро. Метель наконец стихла, оставив после себя метровые сугробы. Из-за туч неуверенно выглянуло бледное зимнее солнце.
В десять утра дверь приёмного отделения тихо открылась. В коридор вошёл Борис. Тот самый бригадир, который когда-то насмехался над Остапом из-за «дохлой псины». За ним топтались ещё несколько мужчин из их села.