Официальное служебное расследование длилось три изматывающих дня. Надежда часами сидела в холодном кабинете с линейным неоновым светом, отвечая на перекрёстные вопросы комиссии. Перед ней сменялись лица офицеров разных рангов — от представителей военной службы правопорядка до сурового генерал-лейтенанта Виктора Степаненко, возглавлявшего координационный центр. Все они вертели в руках одни и те же бумаги, а суть их претензий сводилась к нескольким стандартным тезисам.
— Почему вы покинули расположение части без официального приказа? Почему категорически отказались ждать прибытия штатной группы спасения? Осознаёте ли вы, капитан, сколько именно пунктов боевого устава и дисциплинарных инструкций вы грубо нарушили своими действиями?
Её ответы оставались неизменными, спокойными и железобетонно аргументированными. Она смотрела прямо в глаза проверяющим, не отводя взгляда.
— У полковника Кириенко не было этих часов, — чётко отчеканивала каждое слово Надежда. — Любое согласование документов в тылу означало бы только одно — мы получили бы его тело. Я имела соответствующую диверсионную подготовку, оперативную информацию и техническую возможность действовать немедленно. Поэтому я приняла решение и ликвидировала угрозу.
Следователи и аналитики изучили каждую секунду той операции. Материалы объективного контроля с разведывательного беспилотника, который случайно оказался в том квадрате под утро, зафиксировали штурм во всех деталях. Один-единственный боец двигался по территории заброшенной шахты с такой математической точностью и выверенностью этапов, что это больше напоминало тщательно срежиссированную постановку, чем реальный хаотичный бой. Аудиоперехваты закрытых каналов связи бандитов зафиксировали их нарастающую панику и полный коллапс системы управления во время атаки Ники.
Реальные доказательства с места событий полностью подтвердили её правоту: двадцать ликвидированных боевиков ДРГ, ноль потерь среди мирного населения окрестных посёлков и тактика, которая идеально соответствовала высочайшим мировым стандартам ведения ближнего боя. Даже майор Мельник во время дачи показаний был вынужден неохотно признать очевидное. Обычная спасательная операция силами тылового спецназа потребовала бы от восьми до двенадцати часов на организацию, тогда как анализ перехватов свидетельствовал — полковника планировали ликвидировать на камеру уже через четыре часа после захвата.
На третий день расследования генерал-лейтенант Виктор Степаненко остался с Надеждой в кабинете один на один. На его лице, изрезанном глубокими морщинами, не было ни единой эмоции.
— Капитан Кравченко, то, что вы совершили, — это чистое нахальство, абсолютное самоуправство и прямое нарушение как минимум сорока параграфов о единоначалии и боевом управлении, — сурово произнёс генерал, медленно закрывая толстую папку с делом.
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, — вытянулась Надежда.
— Но в то же время… это был тактически безупречный, блестящий штурм, проведённый с исключительным личным мужеством, который позволил спасти старшего офицера без единой сопутствующей потери, — генерал сделал долгую паузу, пристально глядя на девушку. — По всем правилам я должен был бы отдать вас под трибунал.
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант.
— Вместо этого закрытым приказом командования вам присвоено очередное воинское звание майора, и вы переводитесь в Специальное оперативное командование. Нам критически нужны офицеры, способные мыслить самостоятельно и выполнять задачи повышенной сложности, когда система даёт сбой. Вы доказали, что умеете и то и другое.
Он поднялся из-за стола, подошёл к ней и крепко пожал руку.
— Также вы представлены к ордену «За мужество». Церемония будет закрытой, без прессы, минимум присутствующих, а в наградных документах вместо деталей напишут стандартную формулировку в целях сохранения тайны операции. Но эта награда абсолютно реальна и вами полностью заслужена. И на будущее, майор Кравченко: если в следующий раз решите устроить частную войну, оставьте хотя бы короткую записку на столе, куда именно вы поехали. Моё сердце не железное.
— Принято, товарищ генерал-лейтенант, — ответила Надежда, впервые за три дня почувствовав, как с души свалился тяжёлый камень.
Через два месяца майор Надежда Кравченко уже работала в закрытом координационном центре, анализируя операции, которых официально не существовало ни в каких открытых отчётах. Ей снова пришлось завоёвывать авторитет среди новых коллег — опытных оперативников, привыкших видеть в женщинах лишь штабных помощниц. Однако каждое её решение, каждый разработанный план стабилизационных мероприятий в «серых зонах» шаг за шагом доказывали её абсолютную профессиональную состоятельность. Пол не имел никакого значения, когда речь шла о холодном расчёте, железной выдержке и готовности брать на себя ответственность в критический момент.
Полковник Роман Кириенко лично приехал на её закрытое награждение. Когда официальная часть завершилась, он подошёл к ней в коридоре центра, улыбаясь своей тёплой, отцовской улыбкой.
— До сих пор не могу поверить, что ты это сделала, Ника, — тихо сказал он, протягивая ей маленькую бархатную коробочку. — Наши ребята из разведки сделали для тебя индивидуальный памятный знак. Держи.
Надежда открыла коробочку. Внутри лежала тяжёлая металлическая монета — challenge coin. На одной её стороне был выгравирован силуэт разрушенного шахтного копра, а на другой — короткая надпись: «Один боец. Двадцать врагов. Ноль шансов для ДРГ. Шахта Восточная».
— Это противоречит всем правилам субординации, товарищ полковник, — засмеялась Надежда, пряча монету в карман формы.
— Именно поэтому мы её и сделали, — подмигнул Кириенко. — Помни, иногда единственно правильное решение — это то, на которое у тебя нет официальной бумажки. Мужество — это не отсутствие страха, это способность действовать вопреки ему.