Но когда он снова открыл глаза, видение не исчезло, а наоборот — стало чётче. Сердце забилось так бешено и громко, что это отдавалось тяжёлыми ударами в его висках. Весь огромный мир вокруг мгновенно сузился до одной маленькой, одинокой и грязной фигуры под безжалостным дождём.
— Андрей… — прошептал он так тихо, что едва услышал сам себя сквозь шум ливня.
— Что такое, Макс? Тебе плохо?
— Стой… Немедленно останови машину, прошу тебя! — голос майора вдруг стал твёрдым и звонким, как когда-то на службе.
Андрей удивлённо взглянул на товарища, но среагировал мгновенно и резко нажал на тормоза. Автомобиль тяжело остановился у самого тротуара, подняв высокий фонтан грязных брызг.
— Что случилось, Макс? Давай лучше быстрее доедем до клиники, врач уже ждёт, — обеспокоенно сказал водитель.
Максим даже не моргал, его взгляд был намертво прикован к остановке. Воздух застрял у него в горле, когда размытая тёмная фигура в глубине бетона едва заметно шевельнулась. Это движение было чрезвычайно медленным, слабым и болезненным, словно животное тратило на него свои последние, остаточные жизненные силы.
Сквозь плотные потоки дождевой воды Максим разглядел худые, буквально сбитые в кровь лапы, которые были беспомощно поджаты под слабое тело. Шерсть собаки полностью слиплась от грязи, мазута и старой крови, так плотно обтягивая рёбра, что они казались острыми анатомическими лезвиями. Животное без остановки дрожало всем своим существом от пронизывающего холода. Но эта характерная поза… Этот едва заметный, уникальный наклон головы набок… Это ударило Максима прямо в центр его измученного сердца.
— Макс, опомнись, это просто обычный бродячий пёс, каких сотни в этом районе, — вздохнул Андрей, проследив за взглядом друга. — Поехали, мы уже опаздываем на осмотр.
— Нет… — хрипло выдохнул Максим, и его пальцы задрожали. — Это не просто пёс. Это он.
Его голос заметно сорвался на высокой ноте. Собака на остановке в этот самый момент медленно, преодолевая тяжесть, подняла голову на звук знакомого автомобильного мотора. Сквозь грязное стекло машины было трудно что-то разглядеть, но вдруг между ними вспыхнул прямой визуальный контакт. Блеск чистого янтаря — знакомая, родная искра, пробивавшаяся сквозь невыносимую боль, голод и смертельную усталость.
Максим видел этот уникальный взгляд тысячи раз за годы их общей жизни. Он видел его на тренировочном полигоне, во время ночных засад и в патрульной машине. Это был тот самый взгляд, которым умный пёс всегда спрашивал своего проводника: «Мы в порядке, командир? Мы вместе?».
— Глуши двигатель, — хрипло, но безапелляционно скомандовал Максим, его руки дрожали так сильно, что он едва смог с третьей попытки нащупать кнопку отстёгивания ремня безопасности.
Он с силой рванул тяжёлую дверцу автомобиля на себя. Осенний холодный дождь мгновенно ударил ему в лицо, ледяные капли заливали глаза, но он совершенно не чувствовал этого дискомфорта. Андрей громко выругался, мгновенно выскочил из машины, за секунды достал из багажника складное инвалидное кресло и помог Максиму пересесть в него.
— Ты совсем с ума сошёл, Макс! Ты же промокнешь до нитки, тебе нельзя переохлаждаться! — кричал Андрей сквозь громкий шум сильного ливня.
— Посмотри на форму его головы, на его уши, — шептал Максим, словно в горячечном бреду, с силой отталкиваясь ободами колёс от мокрого, скользкого асфальта. — Даже то, как он, поджимая лапы, подставляет бок… Я помню каждое его движение, каждую линию.
— Прошёл целый год, Макс! Там, на Теличке, был страшный взрыв газа и адский пожар, ты же сам прекрасно знаешь, что это просто физически невозможно! — Андрей бежал позади, пытаясь прикрыть друга от дождя.
Собака на остановке, услышав человеческие голоса и шорох колёс, сделала отчаянную попытку полностью подняться на лапы. Но её задние конечности предательски, беспомощно подкосились под весом истощённого тела. Животное снова тяжело рухнуло на холодный бетон, издав тихий, отчаянный и невероятно жалобный стон, от которого сжималось сердце.
Максим резко остановил своё кресло всего в метре от края остановки и медленно протянул вперёд дрожащую ладонь, обращённую вверх.
— Я здесь, мальчик мой… — прошептал он, и его голос окончательно рассыпался на мелкие осколки от слёз, душивших горло. — Я здесь, мой родной Буран. Я рядом, я с тобой.
Уши собаки мгновенно дёрнулись на звук этого голоса. Он поднял голову чуть выше, качаясь от ужасной слабости, сковывавшей мышцы. В ту самую секунду, когда их взгляды встретились в упор, без всяких преград, что-то внутри Максима сломалось и сгорело окончательно. Это было не просто удивительное сходство, это была чистая, абсолютная и неопровержимая истина, которую не нужно было доказывать бумагами. Пёс, которого он оплакивал долгие месяцы, напарник, которого вся система официально считала мёртвым, сидел перед ним — сломленный, истощённый, но живой.
Пёс сделал нечеловеческое усилие и медленно подтянул себя вперёд, опираясь исключительно на передние лапы. Сантиметр за сантиметром он полз по мокрой бетонной плитке, пока его чёрный, горячий нос с силой не уткнулся в резиновую шину колеса инвалидного кресла. Буран тяжело, хрипло дышал, прижавшись мордой к металлу, словно пытаясь сквозь слои уличной грязи отыскать тот самый родной, знакомый с детства запах своего хозяина.
Максим наклонился вперёд так низко, что едва не выпал из своего кресла прямо на мокрый пол. Он осторожно, словно величайшую ценность в мире, обхватил дрожащую морду собаки обеими ладонями. Под своими пальцами мужчина отчётливо почувствовал острые, истощённые скулы и кожу, обтягивавшую череп. Некогда могучий, грозный служебный пёс теперь казался почти невесомым, словно сухой осенний лист, упавший с дерева.
— Буран… мой хороший, мой верный мальчик… прости меня, — рыдал офицер, не скрывая своих чувств, и его горячие слёзы смешивались с холодными каплями киевского дождя. — Я должен был искать тебя лучше, я не имел права верить их бумагам…
Вдруг Буран сделал невероятное, почти невозможное для его критического состояния усилие. Его правая передняя лапа, мелко и часто дрожа от напряжения, оторвалась от бетона и тяжело легла прямо на колено Максима. Этот слабый, но такой чёткий и отчаянный жест ударил офицера в самое сердце сильнее любого боевого выстрела. Именно так Буран всегда делал в прошлой жизни после успешного выполнения самых тяжёлых оперативных задач. Это был их личный, секретный знак, который означал лишь одно: «Я рядом, командир, всё закончилось хорошо».
Андрей, который всё это время стоял за спиной Максима, держа зонт, вдруг резко побледнел, а его глаза расширились от шока.
— Макс… Боже мой… посмотри внимательно на его левый бок, — дрожащим голосом произнёс напарник.
Максим осторожно, стараясь не причинить животному боли, отвёл слипшуюся от грязи шерсть на рёбрах собаки. То, что открылось его взгляду, заставило офицера на несколько секунд вообще затаить дыхание. Глубокие, неровные, широкие рубцы и изуродованная, стянутая кожа покрывали почти всю левую часть туловища. Это были старые, давно зажившие следы страшных термических ожогов — ожогов, которые можно было получить только в самом эпицентре мощного взрыва.