В просторной, заставленной современным оборудованием смотровой комнате их уже ждала главный врач госпиталя — Елена Витальевна. Это была женщина лет сорока, с суровым, сосредоточенным лицом и глубоким, проницательным взглядом человека, который видел тысячи сложных случаев. Она на ходу натягивала на руки стерильные латексные перчатки, одновременно оценивая визуальное состояние нового пациента.
— Что тут у нас? Опишите ситуацию, — резко и чётко спросила она, склоняясь над собакой.
— Нашли его на заброшенной остановке примерно полчаса назад, в состоянии полного истощения и переохлаждения, — голос Максима заметно дрожал, но он изо всех сил старался говорить спокойно, по-военному чётко. — Это мой бывший служебный пёс. Ровно год назад он попал в эпицентр сильного взрыва газа во время задержания. Мы всё это время считали его погибшим.
Елена Витальевна на короткую секунду замерла, её взгляд быстро метнулся от Максима в инвалидной коляске к измученному, грязному животному на операционном столе.
— Немедленно подключайте мониторы жизнедеятельности! — скомандовала она своей медицинской бригаде, возвращаясь к работе. — Устанавливайте внутривенный катетер, начинайте вводить подогретые растворы, глюкозу и мощные кортикостероиды. Мне срочно нужны показатели развёрнутого анализа крови и экспресс-УЗИ внутренних органов. Работаем!
Комната вмиг наполнилась звуками чётко контролируемого, профессионального медицинского хаоса. Слышалось быстрое щёлканье стеклянных ампул, шуршание пластиковых упаковок одноразовых систем и короткие, отрывистые команды врача. Максим сидел в своём кресле у самых дверей, намертво сжав пальцами подлокотники так, что побелели суставы. На большом экране кардиомонитора тонкая зелёная линия сердцебиения Бурана прыгала совершенно хаотично. Она то пугающе замирала, то внезапно срывалась в быстрый, неровный галоп.
Андрей тихо подошёл сзади и положил свою тяжёлую, тёплую ладонь на напряжённое плечо товарища.
— Соберись, Макс. Эти люди настоящие профи, они знают своё дело от и до. Они обязательно его вытащат, вот увидишь.
Но Максим, который сам прошёл через месяцы больниц, не мог найти в себе сил для пустого оптимизма. Тяжёлые минуты ожидания тянулись для мужчин, словно бесконечные часы. Наконец Елена Витальевна медленно отошла от операционного стола, усталость заметно проступила на её лице. Она сняла перчатки, бросила их в контейнер и подошла ближе к бывшим полицейским.
— Майор, — начала она тихо, посмотрев на старый служебный жетон Бурана, который Максим теперь инстинктивно сжимал в своей ладони. — Я привыкла всегда говорить с владельцами животных откровенно, без лишних иллюзий.
Максим весь напрягся, готовясь к худшему, словно перед сильным физическим ударом.
— Говорите всё как есть, доктор. Я выдержу.
Женщина сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями и тщательно подбирая правильные слова.
— То, что ваша собака сейчас вообще дышит и сердце продолжает прокачивать кровь, — это настоящая медицинская аномалия, которую трудно объяснить наукой. Характер его старых травм и нынешняя степень общего истощения просто несовместимы с длительной жизнью на улице. У него на левом боку огромные застарелые рубцы — это следы глубоких термических ожогов. Кроме того, на снимках мы видим, что два ребра когда-то давно были сломаны и потом срослись совершенно неправильно, деформировав грудную клетку.
Врач сделала небольшую паузу, позволяя услышанной информации окончательно улечься в головах мужчин.
— Это означает только одно: после того ужасного взрыва он не получил вообще никакой, даже элементарной медицинской помощи, — продолжила она тише. — Он в одиночку пережил сильнейший болевой шок, длительное воспаление лёгких и инфекцию. Выжил исключительно на каком-то мощном, заложенном природой базовом инстинкте.
Максим крепко, до боли зажмурил глаза. Его воображение мгновенно рисовало страшные, реалистичные картины того, как его верный друг долгие недели лежал где-то в сырых руинах промзоны на Теличке. Собака страдала от адской боли в одиночестве, под холодными дождями, пока сам Максим находился в комфортной, тёплой палате столичной больницы под наблюдением профессоров.
— Но самое удивительное кроется в другом, — голос Елены Витальевны стал заметно мягче, в нём появились человеческие нотки. — Мы внимательно осмотрели подушечки на его лапах. Они стёрты почти до самых мышц, покрыты глубокими трещинами, мозолями и мелкими осколками асфальта. Учитывая общее состояние опорно-двигательного аппарата, он просто физически не мог бегать. Он шёл. Медленно, день за днём, месяцами преодолевая огромные расстояния по всему городу. Обычно собаки в таком состоянии прячутся в самых тёмных углах и просто тихо ждут конца. Но ваш пёс без остановки бродил по загруженным улицам. Он искал.
У Максима в который раз за этот вечер перехватило дыхание, а крупная горячая слеза медленно скатилась по его небритой щеке.
— Он целенаправленно искал именно вас, — утвердительно и уверенно произнесла главный врач. — Только какая-то невероятная, почти мистическая привязанность и желание вернуться к своему проводнику могли заставить его терпеть этот ужасный боль каждый день и двигаться вперёд вопреки всему.
Андрей быстро отвернулся к стене, пытаясь скрыть от друга собственные слёзы, внезапно подступившие к глазам. Дрожь прошла по всему телу Максима. Его Буран прошёл через настоящий земной ад боли, голода, холода и абсолютного одиночества лишь ради того, чтобы снова найти единственного человека, который имел смысл для его преданного сердца.
— Каковы ваши реальные прогнозы? — хрипло, едва слышно выдавил из себя бывший кинолог. — У него есть шансы выжить?
Елена Витальевна лишь печально и сдержанно покачала головой из стороны в сторону.
— Состояние остаётся критическим, я бы сказала — терминальным. Налицо глубокое обезвоживание организма, огромный риск полной почечной недостаточности, а сердце сейчас работает на пределе своих последних возможностей. Мы сделали всё, что требует протокол, стабилизировали показатели, но сейчас никто в этой клинике ничего не может гарантировать. Мы будем бороться за его жизнь всю ночь, каждую минуту. Но окончательное решение теперь принимает исключительно его собственный организм. Если он сможет дожить до первых лучей солнца… тогда появится реальный шанс на спасение.
Глубокая ночь окончательно опустилась на осенний Киев и на тихие помещения госпиталя «Анимал-Рескью» тяжёлым, тёмным покрывалом. Звуки сильного дождя за окном наконец стихли, оставив лишь сырую прохладу. В палате интенсивной терапии царил полумрак, который нарушали лишь низкий гул кислородного концентратора и ритмичное, монотонное «пик… пик… пик» монитора.