Максим категорически отказался возвращаться домой или хотя бы выехать в коридор, чтобы немного передохнуть на диване. Он подкатил своё инвалидное кресло вплотную к металлическому столу, на котором лежал неподвижный Буран, полностью укрытый специальными термоодеялами для восстановления температуры. К худым лапам овчарки тянулись несколько прозрачных пластиковых трубок от капельниц, по которым равномерно поступали лекарства.
Офицер осторожно протянул руку и положил свою ладонь рядом с мокрым носом собаки, чтобы тот мог постоянно чувствовать его присутствие.
— Ты больше никогда в жизни не останешься один, слышишь меня? — тихо прошептал Максим в полумраке палаты. — Я здесь, я рядом с тобой и никуда не уйду. Наша с тобой смена ещё не закончилась, напарник. Мы должны достоять её до конца.
Где-то около трёх часов ночи Андрей тихо, стараясь не шуметь, зашёл в комнату. В руках он держал два бумажных стаканчика с горячим ароматным кофе, который купил на круглосуточной заправке неподалёку от госпиталя. Он осторожно поставил один стаканчик на край стола рядом с руками Максима.
— Выпей немного, Макс. Тебе сейчас очень нужны силы, впереди ещё много испытаний, — тихо сказал верный друг.
Максим даже не пошевелился и ничего не ответил, его взгляд был намертво прикован к впалой грудной клетке Бурана. Она поднималась с пугающими, слишком долгими паузами, словно пёс всякий раз забывал, как нужно делать следующий вдох.
Чуть позже в палату зашла молодая дежурная медсестра, чтобы заменить пустой флакон в системе капельницы и проверить показатели. Она с глубоким сожалением и грустью посмотрела на худое, израненное тело большой овчарки.
— Он слишком слаб, почти не реагирует на препараты, — тихо, стараясь подбирать мягкие слова, обратилась она к Максиму. — Вам стоит морально подготовиться к любому финалу. К сожалению, велика вероятность, что его сердце просто не выдержит нагрузки до рассвета. Если вы хотите… можете попрощаться с ним сейчас, пока он во сне.
Усталые глаза Максима в ту же секунду вспыхнули таким диким, яростным гневом, который мгновенно и без остатка выжег всю накопившуюся за ночь усталость.
— Не смейте даже произносить такие слова в этой палате! — отрезал он жёстко, стальным голосом, от которого девушка инстинктивно сделала шаг назад. — Этот пёс на моих глазах пережил то, что гарантированно убило бы десяток крепких людей. Он не сдался в адском огне, он не сдался за год на холодной улице, и он точно не собирается сдаваться сейчас, в тёплой клинике. Просто молча делайте свою работу и меняйте лекарства. Об остальном мы позаботимся сами.
Медсестра лишь испуганно кивнула, быстро закончила манипуляции с катетером и поспешила выйти из палаты. Максим снова наклонился над операционным столом и уткнулся лицом в чистую, только что промытую ассистентами шерсть на шее Бурана, пахнущую медицинскими антисептиками.
— Ты слышал, что она говорит, мальчик мой? Они совершенно ничего не понимают в нашей жизни, — горячо шептал мужчина. — Они просто не знают, кто такой Буран и на что способна наша служба. Давай, братишка, сделай ещё один вдох. Дыши, слышишь меня? Дыши ради нас обоих, я умоляю тебя.
Стрелки больших настенных часов в коридоре неумолимо приближались к пятому часу утра. Мрачное небо за большим окном палаты начало медленно приобретать тот самый специфический, глубокий серо-синий оттенок. Такой цвет бывает в Киеве перед началом холодных, туманных осенних рассветов. Андрей уже давно дремал, беспомощно свернувшись на неудобном пластиковом стуле в углу комнаты. Максим продолжал сидеть совершенно неподвижно, его глаза сильно покраснели от долгого отсутствия сна и внутреннего напряжения.
И вдруг, в момент самой глубокой, самой тяжёлой тишины этой бесконечной ночи, Буран едва заметно пошевелился под своими термоодеялами.
Это был не случайный судорожный рефлекс угасающего тела, который так пугает врачей. Это было первое, совершенно осознанное и чёткое движение живого существа. Собака медленно, с невероятным, видимым усилием открыла свои тяжёлые веки. Его золотистый, янтарный взгляд сначала казался немного мутным от большого количества введённых лекарств, но он действовал целенаправленно. Пёс чётко и уверенно искал в полумраке комнаты именно то лицо, ради которого он столько месяцев цеплялся за этот мир.
Максим мгновенно подался всем корпусом вперёд, его собственное сердце в груди на миг полностью остановилось от дикой надежды.
— Буран?.. Мой родной, я здесь, я с тобой!
Овчарка сделала первый глубокий, полноценный и ровный вдох, без единого хрипа или задержки в лёгких. Ритм на кардиомониторе рядом мгновенно изменился: зелёная линия ускорилась, став на удивление ровной, чёткой и уверенной. Буран едва заметно дёрнул своим чёрным носом, улавливая знакомый запах, и сделал попытку самостоятельно поднять голову над столом. Сил на это движение у него ещё явно не хватало, но из глубины его горла вырвался тихий, короткий и очень характерный звук. Это было не поскуливание от боли, это был чистый звук радостного узнавания своего человека.
В дверях палаты в ту же секунду появилась Елена Витальевна, словно она всё это время дежурила под стеной. Она быстро подошла к экранам медицинских мониторов, и её глаза расширились от искреннего профессионального изумления.
— Что там случилось? Что с ним?! — резко проснулся Андрей, вскакивая со своего стула в углу комнаты.
— Это просто невероятно… настоящее чудо, — прошептала главный врач, осторожно проверяя пальцами пульс на бедренной артерии овчарки. — Посмотрите на монитор: сатурация кислорода стремительно растёт, сердечный ритм полностью стабилизировался. Он… он уверенно выходит из этого критического кризиса. Животное действительно реагирует на ваш голос и присутствие, майор. Мы победили эту ночь.