Соломия оказалась права. Смена работы не разрушила их брак, а наоборот — сделала каждую встречу после долгого рейса настоящим праздником. Возвращаясь домой, Назар оставлял рабочую усталость в кабине фуры. Радость от того, что он снова переступает порог своей квартиры, перекрывала все неудобства дальней дороги.
Когда приблизился срок родов, Назар пошёл к руководству. Он попросил поставить его на короткие местные маршруты, чтобы не оставлять жену одну. Директор оказался человеком адекватным, пошёл навстречу, и Назар осел во Львове за месяц до ожидаемой даты.
Это время они провели в приятных мелких хлопотах. Часами ходили по детским магазинам, выбирали крошечные бодики, спорили о цвете коляски и собирали детскую кроватку. Дни летели незаметно.
Но во время очередного осмотра врачи настояли на госпитализации. Анализы Соломии им не понравились, и они решили перестраховаться, положив её в отделение патологии беременных на сохранение. Она отвоёвывала каждый день дома, но в конце концов вынуждена была согласиться. Назар отвёз её в роддом, занёс сумки в палату, поцеловал на прощание и вернулся в пустую квартиру.
Он долго не мог уснуть. Лежал в темноте и планировал, что утром перед работой заедет в её любимую пекарню, купит свежих круассанов и привезёт ей к завтраку. Назар завёл будильник и наконец провалился в сон.
Он проснулся от резкого звука. В комнате было темно, за окном едва светил уличный фонарь. На тумбочке вибрировал и светился экран мобильного. Назар вслепую нащупал телефон. На часах было три ночи.
— Соль? Что-то случилось? — голос был хриплым со сна.
— Назар… — её голос звучал слабо, с каким-то неестественным срывом на дыхании. — Началось. Меня переводят в родзал… Мне очень страшно.
Связь внезапно оборвалась. В динамике повисла тишина.
До мозга не сразу дошло значение этих слов. Какое «началось»? До срока оставалось ещё несколько недель. Но тело сработало быстрее разума. Армейская привычка собираться за секунды вернулась мгновенно. Он натянул джинсы, схватил ключи от своей старой машины и выбежал в подъезд.
Он гнал по ночным улицам Львова так, как никогда раньше. Светофоры мигали жёлтым, пустая Стрыйская пролетела за окном сплошной серой полосой. Назар несколько раз сильно превысил скорость, но потом заставил себя немного отпустить педаль газа: если его остановит патруль или он влетит в столб, Соломии от этого легче не станет.
Ладони на руле стали мокрыми. Интуиция подсказывала: что-то идёт не по плану. Голос жены был слишком испуганным, а врачи днём не говорили ничего критичного. Самым страшным было ощущение собственного бессилия — он никак не мог повлиять на то, что сейчас происходило за стенами больницы.
В приёмном отделении было пусто и тихо. Никакой суеты, никаких врачей в коридорах. Только резкий запах хлорки и гудение старой лампы дневного света. За стеклом регистратуры дремала дежурная медсестра.
Назар постучал по стеклу.
— К Самойловой нельзя, она в родзале, — сухо ответила женщина, поправляя медицинскую шапочку, когда он назвал фамилию.
— Ей же ещё рано! Что происходит? — он вцепился пальцами в край стойки.
— Ждите в коридоре. Врач освободится — выйдет и всё скажет.
Женщина отвернулась к своим бумагам, показывая, что разговор окончен.
Назар тяжело опустился на жёсткую дерматиновую кушетку. Началось ожидание. Прошёл час. Потом второй. Время растянулось в густую, липкую субстанцию. Иногда мимо него быстрым шагом проходил кто-то из персонала, но на его немые вопросы отвечали одно: «Идёт процесс, ждите».
За большим окном в конце коридора начало сереть небо, когда на лестнице послышались тяжёлые шаги. К нему спустился хирург. Он был в мятом медицинском костюме, стягивал с лица маску и выглядел так, будто не спал несколько суток.
— Вы муж Самойловой? — голос врача был тихим и ровным.
— Да, — Назар поднялся. Ноги вдруг стали ватными. — Что с ней? Как всё прошло?
— Ваша дочь в реанимации новорождённых. В специальном кювезе. Недоношенная, но дышит сама, органы сформированы. Несколько недель побудет под нашим наблюдением, — быстро, словно зачитывая отчёт, произнёс врач.
Назар с облегчением выдохнул, но тут же заметил, как хирург отвёл глаза и посмотрел куда-то в пол.
— А Соломия? Когда к ней можно?
Врач замолчал. Он тщательно подбирал слова, и эта секундная пауза ударила Назара сильнее любого крика. Внутри всё резко похолодело.
— Стремительное развитие осложнений… Кровотечение, которое мы не смогли остановить. Мы боролись несколько часов. Сделали всё возможное.
— Что вы несёте… — Назар сделал шаг назад, мотая головой. — Она же вчера со мной говорила.
— Мне очень жаль. Вашей жены больше нет.
Хирург наконец поднял глаза, и Назар увидел в них ту самую тяжёлую, профессиональную усталость человека, который только что принёс самую страшную весть.
Больничные звуки слились в сплошной гул. Назар не помнил, как вышел на улицу. Не помнил, как сел в машину и как доехал домой, чудом не врезавшись в первые утренние маршрутки.
Он зашёл в квартиру. В коридоре стояли её кроссовки. На столе лежал список покупок для ребёнка, написанный её почерком. Назар набрал номер тестя, сказал в трубку несколько слов, которые показались ему чужими, а потом просто сел на пол у стены. Он не кричал. Он смотрел в одну точку на обоях, пока мир вокруг терял свои очертания.
Следующие несколько дней слились в одно серое пятно. Назар запер дверь изнутри, не включал свет и не поднимал трубку. Телефон разрядился и выключился. Квартира наполнилась тяжёлым запахом непроветриваемого помещения и застоя. Ему было всё равно на всё.
На третий день в замке щёлкнул ключ — у родителей Соломии был запасной.
Григорий Васильевич вошёл в коридор. Он раздвинул шторы, резко открыл окно, впуская холодный воздух, и прошёл на кухню. Поставил чайник. Только после этого он подошёл к зятю, который сидел на краю дивана, заросший, в мятой одежде и с пустым взглядом.
— Зачем вы пришли, Григорий Васильевич… — глухо прохрипел Назар. — Оставьте меня. Я не хочу жить.
Тесть сел рядом. Его лицо будто постарело на десять лет за эти дни, но голос звучал твёрдо.
— Ты что с собой делаешь? — спросил он. — У тебя ребёнок в больнице. Девочка. Или ты забыл?
Назар молчал, разглядывая свои руки.
— Она с первого дня осталась без матери, — продолжал тесть, и в его голосе прорезался стальной укор. — А теперь ты хочешь, чтобы из-за твоей слабости она потеряла ещё и отца? Хочешь, чтобы она оказалась там, где вырос ты? В интернате?
Эти слова ударили Назара, как пощёчина. Он вздрогнул и наконец поднял глаза.
— Думаешь, нам с матерью легко? — Григорий Васильевич тяжело вздохнул. — Мы единственную дочь хоронили без тебя. Но мы держимся на ногах, потому что знаем, что нужны внучке. А ты раскис. Вставай, иди умойся. Твоя Соломия бы тебе этого не простила. Она хотела, чтобы ты вырастил этого ребёнка.
— Я… я просто не знаю, справлюсь ли один, — Назар закрыл лицо ладонями. Его плечи впервые за эти дни затряслись.
— Ты не один, — голос тестя смягчился. Он положил тяжёлую руку ему на плечо. — У тебя есть мы. Ты нам как сын. И мы этого ребёнка поднимем вместе. Завтра идёшь на работу, потому что нужны деньги. А когда ты будешь в рейсах, мы с Людой будем за ней смотреть. Вы имя успели придумать?
— Даринка, — вытирая лицо, сказал Назар. — Она хотела назвать её Даринкой.