И они начали жить заново. Шаг за шагом. Назар стиснул зубы, вышел на работу и вернулся за руль своей фуры. Он брал самые длинные рейсы, наматывал тысячи километров по трассам, чтобы заработать достаточно денег для ребёнка. А во Львове Григорий Васильевич и Людмила нянчили маленькую Даринку.
Первые два года молодому отцу было тяжело даже смотреть на собственную дочь. Когда он возвращался из командировки и брал её на руки, у него перехватывало дыхание. У девочки был тот же разрез глаз, та же мимика и ямочка на щеке, что и у Соломии. Это било по живому. Иногда после таких встреч Назар запирался в ванной, включал воду на полную мощность и долго стоял, опираясь обеими руками о край умывальника, чтобы просто перевести дух.
Но время делало своё дело. Острая боль стиралась, и это сходство начало его согревать. Он больше не видел в дочери лишь копию потерянной жены. Даринка росла, проявляя собственный, порой очень упрямый характер. Она любила собирать конструкторы, постоянно что-то мастерила и спокойно относилась к отцовским отъездам. В кабине его тягача над лобовым стеклом уже собралась целая коллекция её рисунков.
И всё же Назар каждый раз чувствовал вину, когда приходилось собирать дорожную сумку. Особенно сейчас, когда Даринке исполнилось шесть. Новый рейс обещал быть самым долгим за последние годы. Компания подписала контракт на доставку оборудования и материалов для нескольких удалённых объектов в глубине Карпат, на Ивано-Франковщине. Маршрут пролегал через сложные перевалы, разбитые горные дороги, где не было нормальной связи. Назару предстояло провести в разъездах между сёлами почти месяц.
Вечером перед выездом он сидел на кухне у тестя, медленно перебирая ключи от квартиры.
— Не грызи себя так, — тихо сказал Григорий Васильевич, ставя перед ним чашку чая. — Она же привыкла. Ты же не на год уезжаешь.
— Но ей шесть, Григорий Васильевич, — Назар потёр усталые глаза. — В таком возрасте месяц — это вечность. Я пропускаю, как она растёт. Она первые слова сказала, пока я под Одессой разгружался. Первые шаги сделала, когда я на границе стоял.
— Такая жизнь, сынок. Ты работаешь для неё. Мы каждый вечер будем звонить по видеосвязи, если найдёшь интернет. Всё будет хорошо.
Несмотря на эти слова, Назар выезжал из Львова с тяжёлым сердцем. Зима подходила к концу. На дворе стоял конец февраля — самое неприятное время на дорогах. Когда его загруженный тягач миновал Стрый и начал углубляться в горы, погода испортилась. Снег на обочинах таял, превращаясь в грязную серую кашу. С гор спускался густой туман, а асфальт был мокрым и скользким.
Он вёл многотонную машину по узкой извилистой трассе вдоль реки Прут. Вода в реке поднялась, бурлила, неся с гор обломки веток и грязную пену. Лёд у берегов уже потрескался, образуя опасные, скользкие карнизы, которые в любой момент могли обвалиться в ледяной поток.
Назар сбросил скорость перед очередным поворотом. Хотел включить дворники, но вдруг замер. Краем глаза он заметил какое-то движение внизу, у самой воды.
Он инстинктивно нажал на тормоза. Раздалось громкое шипение пневматики, фура медленно остановилась на заснеженной обочине, едва не задев отбойник. Назар включил аварийку, накинул куртку и выпрыгнул из высокой кабины в мокрый снег.
Он подошёл к краю обрыва и прищурился от резкого ветра. На ледяном карнизе, наполовину в воде, что-то отчаянно барахталось. Присмотревшись, он понял, что это крупный зверь. Животное провалилось под лёд у самого берега. Его передние лапы скользили по мокрому льду, оставляя кровавые следы от сорванных когтей, но течение тянуло заднюю часть тела под воду.
Назар быстро оценил ситуацию. Собака? В такой глуши? Он открыл боковой рундук фуры, достал прочный стяжной ремень, которым обычно крепят груз, и начал осторожно спускаться по крутому склону к реке.
Только подойдя ближе метров на десять, он остановился. Это была не собака. Густая серая шерсть, массивная голова и характерная посадка ушей. Это был волк. Зверь хрипло дышал, из его пасти шёл пар, а глаза смотрели на человека без агрессии — лишь с животным, обречённым страхом.
Назар бросил взгляд на противоположный берег. Среди тёмных стволов елей он заметил движение. Там не было киношного ряда волков, наблюдающих за ним. Были лишь серые тени, беспокойно метавшиеся между деревьями, и пара жёлтых глаз, блеснувших в полумраке леса. Стая была там, но она боялась воды и человека.
— Ну что, братец… — тихо пробормотал Назар, чувствуя, как от холода немеют пальцы. — Сам ты не выберешься.
Он знал, что лёд не выдержит его веса. Назар лёг на живот, распластавшись на мокром снегу, и пополз к краю. От ледяной воды тянуло таким холодом, что перехватывало дыхание. Каждое движение сопровождалось угрожающим треском.
Оставалось метра полтора. Назар сделал петлю из стяжного ремня. Зверь прижал уши, но даже не попытался щёлкнуть зубами, когда человек закинул толстую жёлтую ленту ему за передние лапы, под самые подмышки.
— А теперь давай, — сквозь зубы прохрипел Назар и резко потянул.
Ремень врезался в его ладони. Зверь заскулил и рванулся вперёд, пытаясь помочь. Лёд под ними громко хрустнул и просел на несколько сантиметров. Вода залила Назару рукава куртки, обжигая запястья ледяным огнём. Он стиснул зубы, упёрся ботинками в какой-то скрытый под снегом корень и дёрнул ещё раз, вкладывая в это движение весь вес своего тела.
С громким треском кусок льда оторвался, но волк уже был на берегу. Животное тяжело рухнуло на бок, жадно хватая воздух.
Назар откатился подальше от воды и лёг на спину. Он промок до нитки. Руки дрожали так сильно, что он не мог разжать пальцы. Только сейчас, глядя на большое серое тело, тяжело вздымавшееся рядом, он заметил вздутый живот. Это была волчица. И она была беременна.
Волчица первой оправилась от шока. Она медленно, пошатываясь, поднялась на лапы. Отошла на несколько шагов, отряхнулась, разбрызгивая вокруг ледяные капли, и остановилась. Звериные глаза внимательно посмотрели на человека, лежавшего на снегу. Потом она повернулась и, прихрамывая, побежала к лесу. Через миг серая тень растворилась среди деревьев, словно её и не было.
Назар попытался сесть. Нужно было встать, дойти до кабины, завести мотор и включить автономную печку. Но тело перестало слушаться. Холод проникал глубоко под кожу, сковывая мышцы. Глаза начали слипаться.
Сквозь шум ветра он вдруг услышал звук автомобильного двигателя. Кто-то громко затормозил на трассе рядом с его тягачом. Послышались шаги на склоне.
— Ты глянь! Живой! — раздался над ним хриплый мужской голос. — Я же вижу — фура на аварийке стоит, а кабина пустая. Думал, кто-то по нужде спустился, а тут такое. Эй, мужик, не спи!
Чьи-то крепкие руки подхватили Назара под мышки и рывком подняли на ноги.
— К… машине… — едва шевеля одеревеневшими губами, выдавил он.
— Какая машина, ты сейчас дуба дашь! — голос принадлежал крепкому мужчине в охотничьей куртке. — Я из местного лесхоза. Тут до села два километра. Валим в мою «Ниву», сейчас печку на максимум врублю.
— Фура… груз… ключи… — Назар попытался вырваться, но ноги подкосились.
— Да куда она с трассы денется! Закрывай её, давай ключи сюда, завтра мой напарник отгонит её на базу. Если ты сейчас от переохлаждения сляжешь, твой груз вообще никому не нужен будет.
Эта логика показалась Назару железной. Он позволил затащить себя на заднее сиденье старой «Нивы», где пахло бензином и сырым табаком. Печка гудела, выдувая горячий воздух, но Назара трясло так, что он не мог остановить стук зубов. Дорогу он помнил урывками.
Машина остановилась у большого кирпичного дома с высоким забором. Это был дом сельского старосты. Назара завели в тепло, помогли стянуть мокрую, тяжёлую от воды одежду и дали чистые спортивные штаны и свитер. Кто-то сунул ему в руки большую керамическую кружку с чаем. Пахло малиной и травами.
Как только горячая жидкость попала в горло, Назар начал страшно кашлять. Тело будто кололи тысячи иголок — так возвращалась чувствительность. Он хотел попросить телефон, чтобы позвонить логисту, но перед глазами всё поплыло, и он провалился в тяжёлый, тёмный сон.