Виктор положил трубку. Накинул куртку и вышел в темноту.
На улице было минус пятнадцать. До больницы он дошел пешком за двадцать минут. В приемном отделении тепло пахло лекарствами. Дежурная медсестра за стеклом подняла глаза.
— Соколов Артем, пять лет. Привезли час назад. Как он? — спросил Виктор.
— Вы отец? Опекун? — уточнила медсестра.
— Нет.
— Тогда информацию не даем. Только законным представителям.
Она отвернулась к своим бумагам. Виктор молча вышел из корпуса. Но домой не пошел.
Он обошел здание с тыльной стороны и нашел окна кардиологического отделения на втором этаже. Свет горел в трех из них. Виктор встал под стеной, поднял воротник куртки и смотрел вверх. Он не знал, за каким стеклом лежит Артем. Он не мог ничем помочь. Мороз пробирал до костей, снег скрипел под ботинками, когда он переступал с ноги на ногу. Прошел час. Потом второй. Свет в двух окнах погас. Осталось только одно. Виктор стоял и смотрел на этот желтый квадрат до глубокой ночи, ощущая собственное бессилие острее, чем когда-либо в жизни.
А через два дня на следующем судебном заседании Захарчук нанесла новый удар.
Она принесла в суд внутреннюю инструкцию профильного министерства. Согласно ей, ребенок с кардиологическим диагнозом мог быть передан только в ту семью, где усыновитель имеет постоянную регистрацию и может гарантировать доставку в медицинское учреждение за тридцать минут. У Виктора, после выхода из тюрьмы и потери квартиры, постоянной регистрации не было. Только договор аренды.
Суд снова отложили. Адвокат Костюк вышел из зала мрачный.
— Это внутренний регламент. Он не имеет высшей юридической силы, но судья не пойдет против него без оснований, — объяснил он. — Она просто изматывает нас бумагами.
Тем вечером Виктор впервые внимательно перечитал все отказы Захарчук от начала до конца. Он наконец понял ее логику. Она не нарушала закон. Она идеально использовала систему. Как только Виктор закрывал одно требование, она методично выдвигала следующее, создавая бесконечный круг. Изнутри этой системы победить ее было невозможно. Нужно было идти выше.
В среду утром Виктор не пошел на смену. Он приехал в районную прокуратуру.
Отсидел очередь под кабинетом прокурора района Александра Приходько. Зашел внутрь. Приходько был крепким мужчиной с усталым лицом. Виктор сел напротив и изложил все сухими фактами: есть ребенок с пороком сердца, есть два года попыток усыновления, и есть методичные манипуляции с подзаконными актами со стороны опеки прямо во время судебного процесса.
Прокурор внимательно выслушал. Взял копии документов, которые принес Виктор, просмотрел даты.
— Это не является прямым преступлением, — сказал Приходько, не отрывая взгляда от бумаг. — Но изменение требований во время рассмотрения дела имеет признаки административного давления на процесс. Я могу назначить проверку. Если мы найдем нарушения процедуры, применение этого регламента в вашем деле приостановят. Но я ничего не обещаю. Это бюрократия.
Виктор поднялся. Собрал свои бумаги. Подошел к двери, взялся за ручку, а потом остановился.
Он обернулся.
— Александр Дмитриевич, — голос Виктора прозвучал тихо, но в нем исчезла металлическая сухость. — Мальчику шесть лет. Сердце еле держится. Год назад врачи давали ему год жизни.
Прокурор молчал, глядя на Виктора.
— Я не требую. И я никогда ни у кого ничего не просил. Ни в тюрьме, ни после нее, — Виктор смотрел прокурору прямо в глаза. — Но сейчас я прошу вас. Просто проверьте эти бумаги. Не затягивайте.
В кабинете повисла тишина. Приходько медленно закрыл свою папку и кивнул.
— Я вас услышал.
Виктор вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо. Он только что нарушил главное правило своей жизни. Он попросил. Но, странное дело, он не почувствовал ни унижения, ни стыда. Вместо этого было ощущение, будто он наконец вынырнул из-под воды и сделал первый глубокий вдох.
Вечером он снова пришел в детский дом. Артем сидел на своем привычном месте у окна, держа на коленях потрепанную книгу сказок. Он поднял глаза на Виктора, внимательно посмотрел на его лицо и сказал:
— Ты сегодня какой-то другой.
— Какой? — Виктор сел рядом.
— Не знаю. Будто очень устал, но тебе от этого не плохо.
Виктор едва заметно улыбнулся, взял у малыша книгу и открыл ее на заложенной странице.