Часть 4
Павел появился на участке только в середине ноября. Деревья уже стояли голые, а земля покрылась первым колючим инеем. Черный внедорожник въехал во двор. Мужчина вышел из машины, рывком открыл багажник и вытащил оттуда утепленный кошачий домик, который раньше стоял в киевской квартире, и пластиковый лоток.
Он занес эти вещи в беседку и поставил прямо на промерзший дощатый пол. Потом достал пакет дешевого сухого корма, разорвал его и небрежно высыпал часть прямо на доски рядом с домиком. Сухие гранулы с грохотом разлетелись по углам.
— Елена в реанимации. Мне сейчас вообще не до тебя, — глухо произнес Павел, глядя куда-то в сторону. Он говорил это скорее для самого себя, чем для животного, которое от страха забилось под дальнюю скамью. — Выживай как знаешь.
Мужчина быстро пошел к дому. Он пробыл там не больше пятнадцати минут: спустил воду из труб перед морозами, вынес несколько картонных коробок и положил их в багажник. На этот раз Павел тщательно запер калитку на массивный навесной замок, сел за руль и уехал прочь, ни разу не оглянувшись.
Когда гул мотора окончательно растворился в морозном воздухе, Соня осторожно вышла из своего укрытия. Она подошла к рассыпанному корму и понюхала его. В это время на край беседки привычным движением приземлился воробей. Он покрутил головой, спустился на пол, деловито клюнул несколько раскрошенных гранул и коротко чирикнул. Птица не пыталась играть с кошкой, она просто искала еду. Но для Сони этот звук и эта живая суета рядом стали единственной деталью, которая хоть как-то напоминала о прошлой жизни.
Однако беседка не могла защитить от настоящего зимнего холода. Ночи становились длиннее и морознее. Оставленный Павлом корм закончился очень быстро — его остатки растащили местные птицы и мыши.
Чтобы не замерзнуть, Соня научилась прятаться в самый глубокий угол своего утепленного домика. Она сворачивалась тугим клубком и дышала в собственную шерсть, пытаясь сохранить крохи тепла. Ее тело катастрофически исхудало. Мягкая шерсть сбилась в жесткие, грязные колтуны, которые неприятно тянули кожу.
Голод заставил ее действовать. Инстинкты, которые летом были лишь частью игры на зеленом газоне, теперь стали единственным способом выжить. Соня научилась часами сидеть у кирпичного фундамента дома, где земля промерзала чуть меньше. Она сидела неподвижно, прикрыв глаза, и только слушала. Она научилась безошибочно отличать завывание ветра в пустых ветвях от тихого, ритмичного шороха глубоко под снежной коркой.
Одним ясным февральским утром, когда зимнее солнце отражалось от ледяного наста ослепительным светом, Соня сидела у заснеженного крыльца. От истощения у нее мелко дрожали передние лапы. Она почти не двигалась, стараясь не тратить жалкие остатки энергии.
Вдруг ее правое ухо нервно дернулось.
Из-под снега, совсем рядом с нижней деревянной ступенькой, донесся отчетливый звук трения. Кто-то прокладывал себе тоннель в рыхлом слое снега. Соня медленно, миллиметр за миллиметром, перенесла вес на задние лапы. Ее зрачки расширились. Шорох становился все громче. Когда на поверхности снега образовалась маленькая трещина и оттуда высунулась серая мордочка полевой мыши, кошка перестала дышать. Она до предела напрягла измученные мышцы и, оттолкнувшись от промерзшей земли, сделала резкий прыжок вперед.