Часть 3
В тридцати километрах оттуда люминесцентные лампы под потолком местного ЦНАПа издавали ровное, монотонное гудение. Марина сидела за своим столом, слепо глядя в монитор, где был открыт реестр заявителей. Её телефон лежал рядом с клавиатурой. Он молчал с самого утра.
Она взяла бумажный стаканчик с кофе. Напиток давно остыл. Едва Марина поднялась, чтобы пойти к кулеру, телефон коротко завибрировал по ламинированной поверхности стола.
Женщина замерла. Взгляд упал на экран. Надпись на определителе светилась: «Оксана Васильевна — Служба по делам детей».
Марина затаила дыхание, сняла трубку и нажала кнопку.
— Алло?
— Марина, это Оксана Васильевна, — голос чиновницы утратил привычную канцелярскую размеренность. Он звучал быстро и напряжённо, а на фоне был слышен громкий стук клавиатуры. — Вы сейчас можете говорить?
— Да, — Марина медленно опустилась обратно в рабочее кресло. Её пальцы крепко вцепились в пластиковый подлокотник. — Что-то случилось?
— У меня ещё нет всех деталей, — сказала социальный работник. — Но скорая только что привезла в районную больницу младенца. Девочку. Её нашли брошенной на хуторе за старым лесом.
Марина почувствовала, как грудь сжало невидимым обручем.
— Брошенной?
— Сейчас она в реанимации новорождённых, — Оксана Васильевна перешла на сухой, почти медицинский тон. — Температура тела была критически низкой. Не буду вам лгать, состояние тяжёлое. Мы не знаем, переживёт ли она ближайшие сутки.
Марина смотрела на курсор, мигающий на мониторе, пытаясь заставить мозг обработать эти слова.
— Если её стабилизируют, — мягче добавила соцработник, — она становится ребёнком, лишённым родительской опеки. Ей понадобится срочное семейное устройство. Тихий дом. Кто-то, кто просто будет держать её на руках, пока она восстанавливается. Ваша папка лежит у меня на столе. Я понимаю, что это не стандартная процедура и риски огромны. Мне просто нужно знать, готовы ли вы с Андреем к такому.
Марине не нужно было смотреть на пустую кроватку в коридоре своей квартиры, чтобы знать ответ. Ей не нужно было звонить Андрею, чтобы спросить его мнение.
— Да, — сказала Марина. Её голос был едва громче шёпота, но совершенно твёрдым. — Мы готовы. Будем в больнице через двадцать минут.
— Я буду ждать вас в отделении, — ответила Оксана Васильевна.
Марина положила трубку. Несколько секунд она сидела в офисном шуме, позволяя реальности этого утра окончательно осесть в голове. Потом просто взяла сумку, набрала номер мужа и вышла из кабинета.
Тем временем на заднем сиденье служебного «Дастера» собака лежала совершенно неподвижно.
Елена выкрутила обогрев салона на максимум, игнорируя духоту. В машине густо пахло сырой землёй, болотом и металлическим запахом крови, сочившейся из содранных собачьих лап.
Полицейская то и дело поглядывала в зеркало заднего вида, пока вела машину по разбитым районным дорогам. Собака не спала. Её тёмные глаза молча следили за деревьями, проносившимися за окном. Животное выглядело так, словно держалось на последних каплях внутреннего ресурса.
Они заехали во двор местного волонтёрского приюта — длинного кирпичного здания на краю промзоны. Елена припарковалась в тени, открыла задние двери и мягко поманила собаку. Животное не сопротивлялось. Оно тяжело опёрлось на ногу полицейской, когда они вместе вошли в фойе.
В помещении пахло хлоркой и сухим кормом. Волонтёр Катя подняла глаза от журнала регистрации. Её приветливая улыбка мгновенно исчезла, едва она увидела измазанную грязью офицера и измученное животное рядом с ней.
— Тяжёлое утро, Елена? — спросила Катя, выходя из-за стола.
— Ты даже не представляешь, — выдохнула полицейская. — Мне нужно, чтобы ты её осмотрела. Содранные подушечки на лапах, глубокое истощение, и она долго пробыла в ледяной воде.
Катя осторожно присела на корточки, позволяя собаке обнюхать свою руку. Животное едва заметно мазнуло языком по пальцам девушки, а потом тяжело вздохнуло и опустило морду.
— Где ты её такую нашла? — спросила Катя, разглядывая глубокие царапины на передних лапах.
— На хуторе Витренко, — сказала Елена, глядя на собаку. — Она вытащила младенца из старой дренажной трубы и грела в сарае, пока мы не приехали.
Катя замерла. Она подняла глаза на Елену, ожидая, что это какая-то мрачная шутка, но лицо полицейской оставалось серьёзным. Девушка снова посмотрела на грязное, измученное животное, и её взгляд изменился — в нём появилось глубокое, почти осязаемое уважение.
— Хорошо, — тихо сказала Катя. — Пойдём в тёплую воду, девочка. Надо тебя отмыть.
Елена отстегнула свой нейлоновый ремешок. Собака сделала два шага за волонтёром, потом остановилась и оглянулась на полицейскую.
Елена присела на линолеум, чтобы быть на одном уровне с животным. Она протянула руку и твёрдо почесала собаку за ухом, сбивая сухой комок грязи.
— Ты свою работу сделала, — сказала ей Елена. — Дальше я сама.
Собака, казалось, приняла эти слова. Она отвернулась и пошла за Катей за металлическую дверь карантинного блока.
Елена поднялась. Первый кризис миновал: ребёнок был у врачей, собака — в тепле. Но тишина в фойе лишь освободила место для вопроса, который не давал Елене покоя с того момента, как она увидела грязные следы на склоне.
Она вышла к машине, достала из салона рацию и нажала тангенту.
— Дежурный, это третий экипаж.
— Слушаю, третий.
— Направьте мне криминалиста, — голос Елены стал жёстким, рабочим. — Пусть едет прямо к пруду деда Архипа. Я хочу подробно разобраться, как именно тот ребёнок оказался в воде.