Я сделала ей мятного чая. Она лежала там тихо. Я вышла из комнаты, но сердце было не на месте. Позже, когда я зашла забрать чашку, я увидела, что она плакала. Ее глаза были красные, опухшие.
— Оксанка, ты плачешь? Что случилось, доченька?
— Ничего, мама. Это от боли.
Но я знала, что это не просто боль. Что-то было. Я стояла и смотрела на нее, и впервые за месяцы я перестала думать о Петре и действительно обратила внимание на свою дочь. Она была другой. Совсем другой.
Дело было не только в весе. Это был ее взгляд, ее страх. В ее глазах был страх. Страх чего? Я попыталась поговорить, но она не хотела. Сказала, что хочет спать. Я вышла, но продолжала думать об Оксанке.
В ту ночь я не могла перестать думать о своих дочерях, обо всех троих. Наталка, которая волнуется за меня. Оксанка, странная, худая, напуганная. Иринка, которая цепляется за меня. Что происходило с моей семьей?
02:47. Он встал, как всегда. Пошел на мою сторону, как всегда. Встал там, как всегда.
Но в этот раз я не боялась его. У меня появилась смелость, такая большая смелость, что мне хотелось встать и закричать: «Что ты делаешь?! Почему ты разрушаешь нашу семью?!»
Но я не закричала. Я лежала тихо, притворяясь спящей, как всегда. Когда он вернулся в кровать, я лежала и думала, думала очень много.
Мне нужно было узнать, что происходит. Мне нужно было услышать, что он делает, пока стоит там, потому что он что-то делал, о чем-то думал, и я должна была знать что.
Именно тогда мне прихла идея. Я собиралась притвориться спящей, но я собиралась сделать это хорошо. В этот раз я буду дышать глубоко, медленно, как человек, который крепко спит. Я буду лежать абсолютно неподвижно.
Я заставлю его поверить, что я в глубоком сне. Я буду тихой, очень тихой, чтобы услышать. Услышать, если он что-то скажет, если издаст какой-то звук, что угодно.
Я отметила это в своей голове. Понедельник, двенадцатое августа тысяча девятьсот девяносто шестого года. Это должен был быть тот день. Я должна была узнать правду именно в тот день.
Я провела всё воскресенье как на иголках. Я не могла пойти в церковь. Я сказала, что плохо себя чувствую, что у меня мигрень. Я осталась дома, чтобы думать, чтобы планировать.
Петр ушел с девочками, чтобы я могла отдохнуть. Я осталась одна. Я пошла в спальню, посмотрела на кровать — эту старую, скрипучую кровать, где я спала каждый день, где я просыпалась каждый день в 02:47 и видела того человека, который смотрел на меня.
Завтра я узнаю правду. Я не знала, хочу ли я ее знать, но я должна была.
В тот вечер, в воскресенье, я поужинала очень рано. Я приняла ванну — нагрела воды в большой кастрюле на плите, потому что горячей воды из крана у нас, конечно, не было. Я легла рано, около восьми. Сказала, что голова всё еще болит.
Петр остался в горнице, курил. Девочки легли спать. Я лежала там с открытыми глазами, всматриваясь в темный потолок, слушая звуки дома: как дерево скрипит, как ветер бьется в окно, как сверчки стрекочут на улице.
Петр пришел к кровати около девяти. Он лег на свою сторону, как всегда. Он молчал. Я держала глаза открытыми, ожидая. Мое сердце колотилось так быстро, ладони потели.
Я не могла ошибиться завтра. Я не могла уснуть. Я должна была быть бодрой. Я должна была услышать.
Наконец мне удалось задремать. Наверное, было около одиннадцати вечера. Это был легкий сон, полный кошмаров. Мне снились странные вещи: Петр, девочки, хата, охваченная огнем.
Я проснулась рано утром, взглянула на часы. 02:30.
У меня было еще пятнадцать минут. Пятнадцать минут, чтобы узнать правду. Пятнадцать минут до 02:47. Пятнадцать минут, чтобы узнать, что этот человек делал с моей жизнью, с моим спокойствием, с моим рассудком.
Я лежала там, абсолютно неподвижно, тело было напряжено, твердое как доска. Я пыталась расслабиться. Я знала, что не могу быть такой напряженной, иначе он заметит. Это должно было выглядеть так, будто я действительно сплю, глубоким сном.
Я дышала глубоко, медленно. Я выпускала воздух через рот, очень медленно. Я расслабила руки, положила их вдоль тела. Я повернулась немного на бок, в ту позу, в которой всегда спала.
Я закрыла глаза, расслабила лицо, плечи, ноги. Я лежала так, дыша глубоко, медленно, пытаясь выглядеть как спящий человек.
Петр был на своей стороне кровати. Я слышала его дыхание. Казалось, он спит, но я не была уверена. Действительно ли он спит, или он не спит, ожидая, как и я?
Минуты шли медленно, очень медленно. Каждая секунда казалась часом. Я хотела взглянуть на часы, но не могла. Я должна была продолжать притворяться.
Тишина в доме была тяжелой. Было слышно только ветер на улице и его дыхание. И мое дыхание, которое я старалась держать спокойным, глубоким, как у спящего человека. Но мое сердце билось сильно, так сильно, что я боялась, он услышит. Тук-тук-тук-тук. Оно билось в груди, как барабан.
Я пыталась успокоиться. Я думала о мирных вещах: об огороде, о курах, клюющих зерно во дворе, о девочках, которые играют. Но я не могла успокоиться, потому что знала, что время пришло.
Вдруг я услышала, как кровать скрипнула. Он двигался.
Я замерла, глаза закрыты, дыхание глубокое. Я услышала, как он встает. Матрас прогнулся на его стороне, когда он оперся, чтобы подняться. Кровать застонала. Он встал.
Я ждала, что он подойдет к моей стороне, как всегда, и он подошел. Я услышала его шаги, медленные, очень медленные, по деревянному полу хаты. Скрип, скрип, скрип. Шаги медленные, осторожные, как у того, кто не хочет шуметь.
Он остановился у моей стороны кровати. Я почувствовала его присутствие там, близко, очень близко. Я продолжала дышать глубоко, медленно, притворяясь глубоко спящей.
Он стоял там, как всегда. Я чувствовала, что он смотрит на меня. Даже с закрытыми глазами я чувствовала тяжесть его взгляда на себе. Мое сердце колотилось. Тук-тук-тук-тук. Билось очень быстро. Я пыталась это контролировать. Я не могла показать, что не сплю.
Он стоял там. Сколько времени? Я не знаю. Минуту, две, три? Это казалось вечностью.