А потом он пошевелился. Я услышала шум, будто он присел, встал на колени. Господи, помилуй. Он стоял на коленях у кровати. Я лежала неподвижно, дыша, притворяясь. И тогда, деточка, он начал говорить.
Его голос был таким тихим, таким слабым, я едва могла расслышать шепот, почти вздох.
— Пожалуйста, Галя… — он назвал мое имя. — Пожалуйста, Галя, прости меня.
Простить что? Что?!
Он продолжал шептать, голос его срывался, дрожал.
— Прости меня за то, что я сделал, за то, что я пообещал. Я не должен был, я не должен был этого делать.
Всё мое тело напряглось, но я продолжала притворяться спящей. Мне нужно было услышать больше, нужно было понять.
— Я был в отчаянии, Галя. Я испугался. Долг был слишком большим. Мне нечем было платить.
Долг? Какой долг?
Он плакал. Я услышала его тихий плач, сдавленный, как плачет человек, который не хочет, чтобы его услышали.
— Три тысячи долларов… Три тысячи. У меня их не было. У меня их нет. И он собирался меня уничтожить, Галя. Крук меня бы не пожалел.
Крук. Валерий Крук. Местный богач, «новый украинец», который держал в страхе весь район. Бывший бандит, который теперь стал «бизнесменом». Моя кровь застыла в жилах.
— Поэтому я пообещал, Боже, прости меня. Я пообещал нашу девочку, нашу Оксанку.
Нет, нет, нет, нет. Он пообещал мою дочь? Мою Оксанку, двенадцатилетнего ребенка?
— Когда ей исполнится шестнадцать, она станет его женой. Это то, что я пообещал, чтобы выплатить долг, чтобы спасти свою жизнь.
Я хотела кричать, хотела встать, хотела схватить этого человека за горло, но я лежала неподвижно, потому что мне нужно было услышать всё. Всё до последнего слова.
Он продолжал плакать, всхлипывая.
— Это было шестнадцатое января, рано утром. Я проиграл всё, играя в карты в кафе у «Армян». Всё, Галя, все деньги, которые мы откладывали, и я всё равно остался должен три тысячи долларов Круку.
Он проиграл наши деньги. Деньги, которые я собирала по копейке, продавая молоко, отказывая себе во всем. Деньги, которые мы откладывали на черный день. Он взял их все и проиграл в карты.
— Я пришел домой в то утро, хотел умереть, хотел повеситься, хотел исчезнуть. Но потом он появился здесь, у хаты, на следующий день. Крук. И сделал предложение.
Какое предложение? Какое?!
— Он сказал, что забудет о всем долге. Если я пообещаю ему руку Оксанки, когда ей исполнится шестнадцать. Ему сорок восемь, Галя. Сорок восемь, а нашей девочке двенадцать.
Я тряслась внутри, дрожала от ярости, от ужаса, от отвращения.
— Я сказал «да». Боже, прости меня. Я сказал «да», потому что я боялся. Боялся потерять всё. Я трус, Галя. Я трус.
Вот почему он приходил каждое утро, в 02:47. Время, когда он дал обещание, время, когда он продал нашу дочь.
— С того дня я не сплю хорошо. Каждый день я просыпаюсь в это время и иду сюда. Я прихожу просить твоего прощения, потому что знаю: когда ты узнаешь, ты никогда меня не простишь. Никогда.
Он был прав. Я никогда его не прощу.
— Но у меня нет смелости тебе сказать. У меня нет смелости видеть твое лицо, когда ты узнаешь. Видеть лицо Оксанки, когда она узнает, что папа пообещал ее старому мужчине.
Моя Оксанка. Моя малютка, которая вела себя странно, похудела, боялась. Она знала. Кто-то ей сказал.
Он продолжал плакать, голос становился тише, более разбитым.
— Четыре года осталось. Четыре года, пока ей исполнится шестнадцать. И тогда я буду вынужден ее отдать.
Нет, этого не случится. Я этого не позволю.
— Прости меня, Галя. Прости меня за то, что я такой трус, такой слабый, такой злой.
Он простоял там еще долго, тихо плача, шепча слова, которых я не понимала, прося прощения, прося Бога, прося меня. Потом он встал. Я услышала, как он встал. Я услышала его шаги, возвращавшиеся на его сторону кровати. Я услышала, как кровать скрипнула, когда он лег.
Я лежала неподвижно, глаза всё еще закрыты, дыхание ровное, притворяясь спящей. Но внутри я была уничтожена, разбита, будто кто-то вырвал сердце из моей груди и растоптал его. Моя дочь, моя Оксанка, обещанная старому бандиту, чтобы выплатить карточный долг.