Я ждала. Я ждала, пока не убедилась, что он уснул. Его дыхание стало тяжелым, глубоким. Он уснул.
Тогда я открыла глаза. Хата была темная, всё черное, но мои глаза уже привыкли к темноте. Я смотрела на потолок, старый деревянный потолок нашей хаты.
Теперь всё имело смысл. Оксанка была странной, потому что она знала. Кто-то ей сказал, или она услышала. Дети слышат всё. Она знала, что папа пообещал ее замуж. Мой двенадцатилетний ребенок знал, что через четыре года она должна будет выйти замуж за сорокавосьмилетнего мужчину, старого деда, который мог бы быть ей отцом.
Я вспомнила все те разы, когда видела ее тихой, худой, напуганной, и я думала, что это переходный возраст, детские глупости. Какой слепой я была.
Как я не заметила? Потому что я волновалась о Петре, о том, что он смотрит на меня на рассвете. Я была так сосредоточена на своем страхе, что не увидела страха моей дочери.
Я лежала там остаток ночи без сна, просто думая, планируя. Я не собиралась позволить этому случиться. Никогда. Петр мог обещать всё, что хотел. Валерий Крук мог думать, что имеет право на мою дочь. Я не собиралась этого позволять.
Я увидела, как начало светать сквозь щель в окне. Свет входил медленно, петух запел на улице, куры начали кудахтать. Я встала с кровати осторожно, не шумя. Петр всё еще спал, или делал вид, что спит, неважно.
Я пошла на кухню, растопила печь, поставила воду кипятиться на чай, стояла там, глядя на огонь, на танцующее пламя, а моя голова не останавливалась: думала, думала.
Мне нужно было забрать девочек оттуда, нужно было уезжать. Но куда? У меня не было денег. У меня не было ничего. Как я собиралась содержать трех дочерей сама?
Я подумала о том, чтобы вернуться в мамин дом, но мама была старая, больная, не могла заботиться обо мне и трех внучках. Я подумала о своей сестре Лиде. Она жила в Чернигове, имела немного больше возможностей. Примет ли она меня?
Я заварила чай, накрыла на стол: хлеб, масло, варенье, которое я сделала сама. Девочки проснулись, пришли на кухню, Наталка терла глаза, Иринка зевала.
Оксанка. Я посмотрела на Оксанку, на ее личико, на ее глаза, и она посмотрела на меня. И в ее глазах я увидела… я увидела, что она знает, что я знаю.
Как она узнала? Я не знаю, но она знала. Я обняла ее. Я обняла своего ребенка, прижала ее крепко.
— Ты в порядке, мама?
— Да, доченька, я в порядке.
Але я не була в порядку. Нічого не було в порядку.
Петр появился, зашел на кухню, сел за стол, взял кусок хлеба, намазал маслом, будто это был обычный день.
Я посмотрела на него, посмотрела ему прямо в глаза, и он отвел взгляд. Он не мог смотреть на меня. Он знал, что я знаю. Каким-то образом он знал.
Я дала девочкам допить чай. Я говорила с ними об обычных вещах, о школе, о курах, о том, что они будут играть в тот день. Потом я посмотрела на Наталку.
— Наталка, ты и девочки поедете сегодня к тете Лиде.
Наталка удивленно посмотрела на меня.
— Сегодня, мама? Но тетя Лида живет в Чернигове.
— Мы попросим дядю Ивана, чтобы подвез вас к трассе, сядете на автобус. Я отправлю вас сегодня утром. Вы побудете там несколько дней.
— Но мама? Почему?
— Потому что мне нужно уладить некоторые дела здесь, взрослые дела. Вы поедете туда и поиграете с двоюродными братьями.
Я посмотрела на Петра. Он был бледный, белый как стена. Он знал, что сейчас будет.
Я собрала узел с одеждой девочек, несколько смен, зубные щетки, расческу. Я сложила всё это в сумку. Я взяла всех троих за руки.
— Пойдемте.
— Но мама, как мы поедем? Это далеко.
— Мы попросим соседа.