София судорожно кивнула и, не оглядываясь, поспешила к тяжелой металлической двери подъезда, чувствуя, как сердце болезненно сжимается от ужасной неожиданности.
Дрожащими руками еле справившись с замком, она переступила порог собственной квартиры и мгновенно окаменела. Густой запах домашней еды смешивался с резким, сладким ароматом цветов. Антон по-хозяйски сидел на их небольшой кухне вместе с её родителями. Перед ним стояла большая тарелка с мамиными фирменными котлетами. Увидев Софию в коридоре, он мгновенно подскочил из-за стола, отодвинув стул, и протянул ей просто невероятных размеров, роскошный букет темно-красных роз.
— Софи… умоляю, прости меня, — драматично произнес он, а его темные глаза отчаянно, как у побитой собаки, молили о втором шансе.
София так и осталась стоять в дверях кухни, физически чувствуя, как кухонная плитка под её ногами будто качается, словно палуба корабля во время шторма. Антон неотрывно смотрел на неё с выражением глубокого, мученического раскаяния. В его руках дрожал тот гигантский букет роз, чей приторно-сладкий аромат теперь казался ей удушающим. Её родители, Галина и Василий, сидели за обеденным столом абсолютно молча, словно зрители в партере, внимательно наблюдая за этой сюрреалистичной сценой.
— Ты что вообще здесь делаешь?! — наконец выдохнула София, и её голос предательски задрожал от жгучей смеси праведного гнева и шока.
Антон медленно, будто боясь её спугнуть, сделал один шаг навстречу.
— Софи, родная, я просто хочу поговорить. Наедине, умоляю тебя, — тихо сказал он, и в его взгляде действительно блеснула настоящая, неподдельная тревога.
Она едва заметно кивнула, хотя каждая клеточка её существа яростно протестовала против этого, и молча повела его по коридору в свою спальню. Как только дверь за ними глухо закрылась, отрезая их от родительского контроля, Антон сразу же попытался крепко взять её за руку, но София брезгливо отступила на шаг назад.
— Я знаю, я прекрасно знаю, что бесконечно сильно виноват перед тобой, — начал он свой монолог. Его голос был тихим, хриплым и надломленным, будто он плакал. — Но я всё понял. Клянусь, я всё осознал. Я просто физически не могу существовать без тебя, Софи.
Она резко отвернулась к темному окну, до боли сжав челюсти и изо всех сил стараясь сдержать горячие слёзы, предательски подступавшие к глазам. Каждое слово Антона безжалостно било по её изболевшемуся сердцу, снова разрывая ту рану, которая только-только начала затягиваться благодаря Ростиславу. Но в то же время эти знакомые интонации пробуждали в ней что-то очень глубокое, старое, давно знакомое и болезненно-родное.
— Я люблю только тебя одну. Никакие другие женщины мне не нужны и никогда не были нужны, — горячо продолжал он шептать, осторожно, но настойчиво обнимая её со спины.
София почувствовала сквозь ткань платья знакомое, обволакивающее тепло его больших рук и беспомощно замерла.
— А помнишь, как мы гуляли вечером по набережной? Как мы до утра планировали наше свадебное путешествие в Одессу? Софи, всё это было настоящим, клянусь тебе, — пылко шептал он, едва касаясь горячими губами её шеи.
Против собственной воли она мгновенно вспомнила те счастливые, беззаботные вечера, когда они искренне смеялись над какими-то мелочами, когда они вдохновенно мечтали о большой совместной жизни. Её ледяной гнев, который она так старательно лелеяла все эти дни, вдруг начал стремительно таять под натиском его объятий.
— Но ты ведь сам всё это безжалостно разрушил, — горько сказала она, и её голос жалко дрогнул от невероятной боли. — Как ты вообще мог так поступить со мной?
Антон ничего не ответил на это, только ещё крепче, до хруста в ребрах, прижал её к своей груди.
— Давай просто навсегда забудем тот проклятый день. Умоляю, дай мне один-единственный шанс всё исправить, — горячо прошептал он прямо ей в ухо, а затем мягко, но властно развернул её лицом к себе.
Его губы уверенно нашли её губы, и София, так и не успев окончательно овладеть собственными разбушевавшимися эмоциями, ответила на этот знакомый поцелуй. Всё то темное и тяжелое, что она держала в себе в последнее время — жгучая обида, разрывающая боль, горькое разочарование — на какое-то короткое, роковое мгновение просто отступило в тень. Её тонкие руки абсолютно непроизвольно, на уровне рефлексов, обвили его шею, а сердце в груди колотилось так сильно, будто вот-вот хотело пробить ребра и вырваться наружу.
— Только… умоляю, только больше никогда не изменяй мне, — сдавленно прошептала она, заглядывая глубоко в его темные глаза, и почувствовала, как обманчивое, успокаивающее тепло предательски разливается по всем её венам.
Они вышли из спальни и вернулись на кухню, крепко держась за руки, как ни в чем не бывало. Галина, увидев их, сразу же облегченно поднялась со стула, её усталое лицо вмиг осветила широкая, радостная улыбка.
— Дети мои родные, я так безмерно рада, что вы наконец-то помирились и нашли общий язык, — растроганно произнесла она, порывисто обнимая их обоих.
Василий Иванович тоже тяжело поднялся из-за стола и сдержанно, по-деловому кивнул.
— Молодцы, что хватило ума прийти к согласию. Поймите, этот брак чрезвычайно важен не только для ваших личных чувств, но и для обеих наших семей в целом. Мы наконец-то сможем официально объединить наши дела, существенно укрепить общий бизнес, — веско добавил отец, и его прагматичные слова прозвучали сухо, но с четкой ноткой глубокого удовлетворения.
София вдруг почувствовала легкое, неприятное головокружение от этих холодных отцовских слов. Она как-то не до конца понимала, что именно он сейчас имеет в виду под этим «объединением бизнеса», и почему это звучит как главный аргумент их примирения. Но внезапная, слепая радость от возвращения Антона временно затмила в её сознании все логические сомнения.
Она подняла глаза на своего жениха — он широко, самодовольно улыбался, крепко сжимая её холодную руку в своей. Впервые за всю эту бесконечно долгую и страшную неделю ей наивно показалось, что её разбитый мир наконец-то возвращается на свои привычные места.
— Свадьба всё-таки будет, — тихо, почти победно сказала она, и её голос заметно дрожал от того вихря сложных эмоций, которые сейчас переполняли её до краев.