Саша же существовал в параллельной реальности. Он превратился в классического беззаботного расточителя, спуская отцовские состояния в самых дорогих ресторанах, элитных заведениях на Крещатике и за игорными столами. За свои неполные тридцать лет он не заработал честным трудом ни копейки. Если бы Василий посчитал всё, что сын пустил по ветру, за эти деньги можно было бы возвести еще одно роскошное поместье в Конча-Заспе. В свое время отец силой заставил его закончить институт во Львове, выучиться на инженера. Но новенький диплом так и остался пылиться в глубоком ящике. Саша жил одним днем, в вечном празднике.
Его график был неизменным: каждый вечер он прыгал в свой отполированный до блеска внедорожник и мчался в водоворот ночного Киева. Возвращался на рассвете, едва передвигая ноги после бурных гулянок. Чтобы не будить отца шагами на лестнице, он просто падал на кожаный диван в гостиной. Даже куртку и модные кроссовки не снимал. Со временем Василий Иванович к этому привык. Спускаясь утром на кухню, он лишь мельком бросал взгляд на грязную обувь, торчащую из-под дорогого пледа, тяжело вздыхал и шел варить себе крепкий кофе, тихо бормоча под нос: «Эх, молодость… куда же ты летишь».
Но этим утром всё пошло не по сценарию. Спускаясь по деревянной лестнице, старик вдруг остановился. Из-под привычного пледа в гостиной торчало не две, а четыре ноги. Василий нахмурил густые седые брови и протер глаза. Может, давление подскочило? Но нет, видение не исчезло. Сын притащил домой какую-то женщину.
«Это же как надо было набраться до беспамятства, чтобы притащить случайную пассию в отцовский дом», — с горечью подумал Василий, медленно качая головой. Он направился к кухне, чувствуя, как день безнадежно испорчен.
Прошло около получаса, когда из гостиной послышалась возня. Незнакомка громко и наигранно рассмеялась, а Саша, судя по глухим ударам и звону пряжки по паркету, пытался быстро влезть в джинсы. Через мгновение эта колоритная парочка, абсолютно не чувствуя неловкости, ввалилась на кухню. Саша театрально отодвинул стул для своей спутницы, блеснул глазами и бодро выдал:
— Доброе утро, папа! Знакомься, это Марьяна. С сегодняшнего дня она будет жить с нами.
Василий Иванович так резко вдохнул, что горячий чай с липой попал не в то горло. Он зашелся тяжелым, надрывным кашлем, чуть не выронив глиняную чашку из дрожащих рук. Домработница Елена, которая как раз расставляла тарелки, испуганно вскрикнула и бросилась к графину, чтобы налить стакан холодной воды. Но старик совсем не нуждался в помощи — он лишь раздраженно отмахнулся свободной рукой, отодвигая спасительную воду на край дубового стола.
— Не такое уж оно и доброе, это утро, сынок, — едва прохрипел Василий, вытирая выступившие от кашля слезы. — Снова шлялся где-то до самого рассвета? И с какого это перепугу ты решил, что она будет здесь жить, если вы знакомы ровно одну ночь?
Он перевел тяжелый взгляд на Марьяну, и его лицо еще больше помрачнело. Женщина была далеко не юной девочкой. Ей было явно за тридцать, и даже толстый слой косметики не мог скрыть богатого, изнурительного жизненного опыта. Под глазами залегли глубокие серые тени от размазанной вчерашней туши, а когда-то тщательно уложенные волосы теперь напоминали неопрятный, спутанный после сна клубок. Однако ни капли стыда или неловкости в ее поведении не было. Напротив, она смотрела на хозяина дома вызывающе, с неприкрытым вызовом, растягивая губы в улыбке и демонстрируя идеальную линию белоснежных зубов.
«Вот ведь хитрая лиса, — с горечью промелькнуло в голове старика. — Высокая, статная, бедра широкие, крашеная блондинка. Глаза зеленые, еще и эта манерная родинка на щеке. Прямо вылитый Сашин идеал, словно сошла с экрана тех глупых клипов о роковой любви».
— Папа, ну что ты начинаешь? Если я ее привел в этот дом, значит, всё предельно серьезно, — Саша немного стушевался и засуетился, но Марьяна властно сжала его запястье, будто успокаивая послушного песика. — Мы любим друг друга. Она — женщина моей мечты!
Василий Иванович глубоко вздохнул. Он посмотрел в наивные глаза приемного сына, почувствовал внезапную усталость и коротко, глухо бросил:
— Поживем — увидим.