Марьяна вызвала у него стойкое отвращение с первой же секунды, но спорить с одержимым сыном у него просто не было физических сил. После того как не стало его дорогой Натальи, старик всячески избегал любых конфликтов. Здоровье уже было далеко не тем, что в годы юности. Закарпатье оставило по себе не только деньги, но и жестокую плату: стоя часами в ледяных горных потоках, он навсегда застудил ноги, заработав хронический ревматизм и беспощадный радикулит. Теперь каждый раз, когда небо хмурилось перед дождем, суставы крутило так невыносимо, что хотелось кричать от боли.
В тот же вечер Саша с Марьяной притащили в просторную прихожую два огромных, туго набитых чемодана.
— Это так, мелочи, пока на первое время, — звонко рассмеялась Марьяна, кокетливо стреляя глазами на Сашу. Тот в ответ расплылся в блаженной улыбке и потянулся, чтобы чмокнуть ее в напудренную щеку.
Василий Иванович стоял чуть поодаль, у лестницы, и молча качал головой. Он наблюдал, как эта бесстыдная парочка обнимается и милуется прямо на глазах у пожилого повара, который как раз нес подносы с ужином. «Ну и неслыханная наглость», — подумал старик, но снова проглотил обиду.
Марьяна пустила корни в их доме с молниеносной скоростью. Она бесцеремонно заняла едва ли не половину комнат на втором этаже и с первого же дня начала устанавливать собственные порядки, что невероятно раздражало Василия. Годами завтрак в этом доме подавали ровно в восемь утра. Так было заведено, потому что старик привык просыпаться с первыми лучами солнца и начинать день засветло. Однако Марьяна безапелляционно приказала повару приносить ей еду не раньше десяти, и не в столовую, а прямо в постель, в ее комнату.
Бедному мужчине, который верой и правдой готовил для их семьи уже более десяти лет, теперь приходилось крутиться на кухне, как белке в колесе, ведь готовить приходилось дважды. Саму же Марьяну чужие неудобства не волновали. Она могла целыми днями бессмысленно валяться на диване перед огромной плазмой, или же брала ключи от Сашиного внедорожника и гоняла по столичным улицам по своим бесконечным «важным делам».
Саша же будто ослеп. Он не замечал ни одного, даже самого вопиющего изъяна в поведении своей избранницы. Парень был полностью парализован влюбленностью. Он спускал просто фантастические суммы на ее прихоти: ежедневно курьеры привозили корзины элитных цветов, в ювелирных бутиках на Подоле покупались массивные золотые серьги, а вечера проходили за самыми дорогими столиками ресторанов на Печерске. Марьяна принимала эти подношения снисходительно, как королева. А по ночам роскошное поместье содрогалось от звуков ее чрезмерной, театральной «благодарности», от которых Василий Иванович лишь болезненно морщился, натягивая тяжелое одеяло на самые уши.
Сквозь приоткрытые двери старик не раз слышал, как она сладким шепотом обрабатывала Сашу: «Давай уже быстрее, любимый мой, оформим всё официально, по-настоящему». От этих слов сердце отца болезненно сжималось. Он, как человек, видевший жизнь без прикрас, прекрасно понимал: эта женщина — хищница, которая никогда не станет верной парой его непутевому сыну. Но любые попытки поговорить с Сашей разбивались о стену агрессии. После появления Марьяны парень почти перестал общаться с отцом, посвящая каждую секунду своей пассии.
В конце концов, неизбежная свадьба всё-таки отгремела. Марьяна триумфально сияла в невероятно дорогом, расшитом бисером платье от самого модного киевского дизайнера. Василий Иванович сидел за банкетным столом, ковырялся вилкой в салате и мысленно подсчитывал убытки. За те деньги, что были потрачены на этот фарс, он мог бы целый год содержать на плаву небольшой филиал своего бизнеса. Саша же не сводил с жены восторженных глаз — он выглядел самым счастливым человеком на планете. Однако жизненный опыт подсказывал старику: этот дурман развеется быстрее, чем завянут свадебные цветы, а реальность окажется жестокой и безжалостной.
Так оно и случилось. Получив статус официальной жены и почувствовав себя полноправной хозяйкой поместья, Марьяна начала методично и цинично сеять раздор между самыми родными людьми. Она мастерски играла роль жертвы, каждый раз жалуясь Саше на Василия, стоило тому хоть в чем-то ей возразить. То ей казалось, что старик слишком громко хлопает дверью на рассвете, мешая ей спать; то он якобы умышленно ворчит на прислугу, чтобы испортить ей настроение; то смотрит на нее пренебрежительно.
Сначала Саша пытался сглаживать углы и молчал, но капля камень точит. Со временем он начал открыто вспыхивать, повышать голос и даже кричать на отца, слепо защищая свою жену. Василий понимал, что сознание сына отравлено этой женщиной, но все его аргументы летели в пустоту. Фальшивая любовь сделала Сашу абсолютно глухим к голосу разума. Старик лишь бессильно сжимал скрюченные ревматизмом пальцы в кулаки, с ужасом осознавая, как остатки его семьи ускользают сквозь пальцы, словно карпатский песок.