Прохожие, которые еще минуту назад покупали кофе и разговаривали, казалось, коллективно оцепенели от первобытного ужаса. Кое-кто просто стоял как вкопанный, парализованный страхом и неспособностью действовать. Кто-то рефлекторно поднял телефон, фиксируя кошмар на камеру, но не осмеливаясь приблизиться. Наконец, один-единственный голос разорвал этот массовый транс.
— Отпустите ее, подонки! — закричал молодой парень, бросая свой рюкзак на землю и изо всех сил бросившись им наперерез.
Нападавшие, очевидно испугавшись внезапного вмешательства и шума, стремительно нараставшего со всех сторон, резко подняли головы. Они коротко переглянулись, оценивая риски, и в то же мгновение развернулись, мгновенно растворившись в густой темноте узкого междворового проезда.
Последние силы мгновенно покинули Елену. Она больше не могла держать собственный вес и тяжело упала на колени рядом с военным. Юноша лежал навзничь, его дыхание было едва заметным, а глаза медленно закатывались.
Она прижала обе свои дрожащие, окровавленные руки к его боку. Она отчаянно пыталась поддерживать давление на раны, остановить этот уход жизни, несмотря на то, что ее собственное тело уже отказывалось ей подчиняться, а перед глазами пульсировала темнота.
— Я держу вас, слышите? — прошептала она в самое его ухо, чувствуя, как асфальт под ногами начинает шататься, словно палуба корабля во время шторма. — Оставайтесь со мной. Только не засыпайте. Смотрите на меня.
Где-то вдали, прорезая ночной воздух, наконец начали выть спасительные сирены. Звук становился все громче, все ближе. Кто-то подбежал к ней, падая рядом на колени — оказалось, что это был ее коллега-медик, который возвращался домой после смены и просто проезжал мимо места событий. Его сильные, уверенные руки осторожно, но настойчиво заменили ее ослабевшие ладони на груди солдата.
— Ты очень сильно ранена, Лена, — прозвучал его голос. Для нее он казался приглушенным и далеким, будто она слушала его глубоко под водой. — Держись, девочка. Помощь уже здесь.
Она почувствовала, как чьи-то заботливые руки осторожно опускают ее на холодный, шершавый асфальт. Кто-то поддерживал ее голову, умоляя не прекращать дышать, не закрывать глаза. Елена посмотрела вверх, на бездонное ночное киевское небо. Звезды размылись в длинные, яркие полосы, свет фонарей слился в одно ослепительное пятно, а затем все это поглотила абсолютная, тихая темнота.
Первое ощущение, которое Елена смогла осознать, когда ее сознание начало медленно выныривать из пустоты, было вязкое, липкое тепло на собственном боку. Ее руки неконтролируемо дрожали мелкой дрожью, а все конечности казались налитыми тяжелым свинцом. Однако ее разум, натренированный годами экстремальной работы, отчаянно цеплялся за реальность. Она постоянно повторяла про себя тихую, ритмичную мантру: «Только не умирай. Не здесь. Не сейчас».
И самым странным было то, что эти мысли касались вовсе не ее самой. Ее парализующий, животный страх был полностью посвящен тому незнакомому военному. Она заморгала, изо всех сил борясь с невероятной тяжестью век. Поле зрения сузилось до хаотичных, размытых вспышек.
Вспышка: тревожное кружение красных проблесковых маячков, отражающихся от стекла. Вспышка: напряженные голоса коллег, выкрикивающих короткие, сухие медицинские команды. Вспышка: резкий, едкий запах жженой резины автомобиля и густой аромат медицинских антисептиков.
Она не могла разобрать ни одного отдельного слова, но четко, до мельчайших деталей чувствовала сильное давление бинтов, которыми тампонировали ее собственные раны. Ее тело превратилось в сплошную, пульсирующую карту боли. Время потеряло свое привычное измерение, оно стало резиновым, растягивалось до бесконечности и резко, безжалостно било по обнаженным нервам. Когда ей наконец удалось поймать хоть какое-то подобие визуального фокуса, она поняла, что лежит на носилках в салоне знакомого реанимобиля.
К ее лицу была плотно прижата прозрачная кислородная маска. Врач, лицо которого казалось размытым пятном, низко склонился прямо над ней, ритмично и настойчиво повторяя ее имя.
— Лена, Леночка, слышишь меня? Будь со мной. Мы уже почти на месте. Держись.
Она хотела что-то сказать, но не смогла произнести ни звука. Во рту пересохло настолько, будто там был горячий песок, а горло невыносимо жгло при каждой попытке вдохнуть. Она отчаянно хотела спросить о солдате. Жив ли он? Бьется ли его сердце? Удалось ли бандитам сбежать? Но все, на что она сподобилась в тот момент, — это тихий, полный глубокой боли стон, прежде чем милосердная темнота снова забрала ее в свои объятия.