Она замолчала, не решаясь закончить.
— Ты думала, что ты просто ребенок. И их взрослые игры тебя не касаются.
Она кивнула.
— Они даже не сказали это как-то со злостью, — добавила она. — Просто… будто это была практическая проблема. Будто я — это старый раскладной стул, для которого у них просто нет места в гостиной.
Я не пошла спать сразу. Я сидела на темной кухне, смотрела на её сумку, которая так и стояла неразобранной. Она паковала её так тщательно, выбрала свитер, о котором моя мама как-то сказала, что он ей идет. Она хотела быть для них хорошей.
Я открыла холодильник. Там не было ничего праздничного. Мы не планировали запасное Рождество. А зачем? Мы же им доверяли.
Вот что я никак не могла переварить. Не холодный бутерброд или отсутствие ужина. Даже не то, что она ехала домой по темной трассе совершенно одна.
Дело было в том, что они посмотрели ей прямо в глаза — этой милой, неуклюжей, смелой девочке, которая приехала вовремя, с подарком и искренней улыбкой. Посмотрели и сказали, имея в доме почти тридцать гостей: «Для тебя здесь нет места».
Они имели в виду не физическое пространство. Они имели в виду: «Нет места именно для тебя».
На следующее утро вернулся мой муж. Полина еще спала. Я налила ему кофе и рассказала всё, что произошло.
Он долго стоял молча, глядя в окно на заснеженные киевские дворы, а потом тихо спросил:
— Так что мы теперь будем делать?
Я не ответила. Еще нет. Но внутри я уже всё решила. Потому что можно подставить вторую щеку, когда обижают тебя, но когда закрывают дверь перед шестнадцатилетним ребенком, который просто хотел быть частью семьи… Они сделали свой выбор.
Я не помню, когда меня впервые назвали «чудачкой». Наверное, еще до того, как я вообще поняла значение этого слова. Когда мне было шесть, я нашла мертвого воробья и на полном серьезе спросила, можно ли его препарировать. Не потому, что я была каким-то жутким или жестоким ребенком; мне просто хотелось понять, как он устроен внутри.
Моя мама, Галина Ивановна, тогда аж хлопнула ладонью по кухонному столу и воскликнула: «Господи, Катя, что с тобой не так?». Моя старшая сестра Юля завизжала на весь дом и начала рассказывать всем соседям, что я пытаюсь создать зомби. Меня наказали и оставили без сладкого за то, что я напугала сестру.
Это, собственно, и задало тон всему моему детству. Я обожала анатомические атласы. На день святого Николая я просила настоящий микроскоп. За семейным ужином я могла спросить, как именно циркулирует кровь или работает желудок. В школе я была той единственной ученицей, которая всегда тянула руку. В моей семье этого было достаточно, чтобы тебя навсегда окрестили «выскочкой».
Никто из моих родственников не имел высшего образования. Большинство едва окончили школу или ПТУ с первой попытки. Я же была единственной, кто читал учебники даже во время рекламных пауз по телевизору. Или вообще постоянно читал.
Когда мне исполнилось двенадцать, отец, Николай, начал шутить — ну, по крайней мере он называл это шутками — что я на самом деле не его дочь. «Слишком умная, чтобы быть моей», — говорил он и громко хохотал.