Мы почти не разговаривали по дороге в Ирпень. Новоирпенская трасса была полупустой. Мой муж сидел рядом в полной тишине, его рука легко лежала на моем колене, словно провод заземления. Это не было утешением в классическом понимании. Это было просто его молчаливое, надежное присутствие. И этого было вполне достаточно.
Утро после Рождества всегда имеет эту странную, размытую тишину, будто весь мир всё еще страдает от похмелья после переедания оливье, кутьи и разворачивания подарков. Я просто надеялась, что их дом будет пустым. Но чуда не произошло.
На подъездной дорожке стояли две лишние машины. Одну я сразу узнала — это был кроссовер моей сестры Юли. Другая, скорее всего, принадлежала кому-то из троюродных братьев, кто решил остаться на ночь, чтобы доесть вчерашние салаты.
Мы вышли из машины. Я крепко сжимала в руке плотный конверт. Я не спала всю ночь. Та изнурительная смена в реанимации. Заплаканная Полина на диване. Воспоминание о том одиноком холодном куске хлеба с сыром на кухонном столе, который до сих пор никто не убрал. Всё это гудело на заднем фоне моего сознания, как перегоревший трансформатор.
Я подошла к крыльцу и нажала на звонок. Подождала. Никто не открыл. Я позвонила еще раз. Постучала в дверь. Никакой реакции.
— Давай просто оставим это здесь, — мягко сказал муж, коснувшись моего плеча.
Я постояла еще секунду, глядя на закрытую дверь, а потом кивнула. Мы медленно двинулись обратно к нашей машине. Конверт я осторожно засунула в щель между дверью и косяком, чтобы его не сдуло зимним ветром.
Я уже открывала дверцу со стороны водителя, когда услышала это. Скрипнула входная дверь. Послышалось шарканье домашних тапочек по плитке крыльца.
Я обернулась. На порог вышла моя мать, Галина Ивановна, завернутая в тот самый нелепый пушистый халат, который она всегда носила на праздники. Тот самый, о котором она всем уши прожужжала, хвастаясь, что вырвала его на распродаже в «Эпицентре» за копейки.
Она наклонилась, подняла конверт, небрежно разорвала его и начала читать. Её лицо стало пустым. Потом резко побледнело. А потом она заверещала.
— Николай! — Её голос треснул, как натянутая струна. — Николай! Выходи сюда скорее! Она нас выгоняет на улицу!
Мой отец выскочил на крыльцо во вчерашних измятых брюках:
— Какого черта здесь творится?
Следом за ним выползла Юля, всё еще в своей рождественской пижаме, обеими руками сжимая чашку с кофе, будто надеялась, что это будет просто еще одно уютное праздничное утро.
— Что случилось?
Мать резко обернулась и ткнула пальцем в сторону моей машины так, будто я была бродячим псом, который только что нагадил ей на коврик перед дверью:
— Ты, неблагодарная девчонка!..
Мы сели в машину и тронулись с места еще до того, как я успела услышать конец фразы. Это не имело значения. Я и так знала весь репертуар её лучших хитов наизусть.
Пока мы доехали обратно в Киев, мой телефон уже разрывался от звонков. Я игнорировала. Потом он завибрировал снова. И снова. На шестой раз я всё же подняла трубку.
— Как ты смеешь! — неистово закричала мать. Никакого «привет». Никакой паузы. Даже фальшивого беспокойства о том, как доехала Полина. — Ты совсем сошла с ума?!
Я отвела телефон подальше от уха. На заднем плане было слышно, как кричит отец.
— Если ты это сделаешь, ты нам больше не дочь! — ревел он.
Они не спросили «почему». Они не спросили, что именно произошло. Они ни разу не вспомнили о Полине. Ни разу. Я молча нажала «отбой».