Они продолжали звонить. Юля начала строчить сообщения в мессенджеры. Одно из них было просто шедевром: «Это разрушит твою репутацию! Подумай о своей карьере, что скажут коллеги и пациенты в больнице!». О, Боже мой. Моим пациентам в реанимации абсолютно плевать, где и как живут мои родители. Им бы просто выжить.
К вечеру мой экран выглядел так, будто я только что пережила громкий развод. 32 пропущенных звонка. 14 гневных сообщений. 3 голосовых. Какой-то троюродный брат даже имел наглость написать: «Это не мое дело, но это уже слишком. Мать у тебя только одна».
Я не ответила ни на одно из них. А на следующее утро раздался резкий звонок в дверь моей квартиры. Я заглянула в глазок. Ну конечно. Моя мать.
Она стояла на лестничной площадке, накинув куртку поверх того самого пушистого халата. В руке она сжимала мое письмо о выселении, теперь измятое и влажное, будто она душила его в кулаке два часа подряд. Я открыла дверь, но внутрь её не пригласила.
Она не стала ждать.
— Ты действительно это сделаешь? — прошипела она, глядя на меня с ненавистью. — После всего, что мы для тебя сделали?
Я позволила этим словам повисеть в воздухе несколько секунд. А потом тихо ответила:
— Вы имеете в виду дом в Ирпене, который я для вас купила? Счета за газ и свет, которые я оплачиваю? Или, может, те дорогие таблетки от давления, которые я вам покупаю каждый месяц, потому что вашей пенсии на них не хватает?
Она вздрогнула. На какую-то миллисекунду. А потом выпрямилась, её глаза сузились:
— Мы тебя вырастили. Мы дали тебе всё!
— А вы даже не дали моей дочери поужинать, — ровным голосом сказала я.
Это её остановило. Ненадолго. Она очень быстро пришла в себя.
— Не делай из мухи слона, Катя. Нам просто не хватило стульев.
— У вас там было двадцать восемь человек, — отрезала я. — Вы даже соседку тетю Валю за стол посадили!
Её губы плотно сжались.
— Я отправила это письмо не для того, чтобы быть жестокой, — добавила я. — Но если вы думаете, что можете относиться к моей Полине так, будто она пустое место…
— О, ради всего святого! — вдруг взорвалась она, снова перейдя на крик. — Прекрати делать из нас каких-то монстров! Это ты сейчас разрываешь семью на куски из-за какого-то нелепого недопонимания, а теперь еще и угрожаешь собственным родителям?!
Она подняла лист бумаги так, будто это было вещественное доказательство в суде. А потом — и клянусь, это выглядело как дешевая театральная постановка — она разорвала его пополам. Она просто стояла на моем пороге и рвала официальный документ, будто это магическим образом могло отменить юридический процесс.
— Вот так, — с вызовом сказала она, бросив куски мне под ноги. — С этим покончено. А теперь послушай: если ты хочешь, чтобы мы тебя простили, ты оплатишь летний лагерь для Лили и прекратишь эту свою истерику.
Она победно улыбнулась, будто только что гениально решила все наши проблемы.
Я ничего ей не ответила. Потому что именно в ту секунду я четко осознала: они никогда не воспринимали меня всерьез. Ни на секунду. Ни тогда, когда я была ребенком. Ни тогда, когда стала врачом. И даже сейчас.