Глаза мальчиков расширились от шока. Это была сумма, которая в десятки раз превышала их самые смелые ожидания.
Захар осторожно, словно хрустальную, положил красную машинку на широкую ладонь Максима. Его маленькие пальчики на мгновение задержались на игрушке, будто прощаясь, прежде чем неохотно отпустить её.
— Спасибо вам, господин! Большое спасибо! — воскликнул Лука, и в его голосе зазвенели слезы невероятного облегчения. — Это очень поможет нашей маме!
Максим положил машинку в карман пальто и стоял, наблюдая, как близнецы, крепко зажав деньги в кулачках, во весь дух помчались прочь по аллее. По всем правилам своей жизни, он должен был бы продолжить прогулку, вернуться к своему расписанию и навсегда забыть эту короткую уличную встречу. Вместо этого он стоял как вкопанный, провожая взглядом две удаляющиеся маленькие фигурки, склонившие одинаковые головы в обеспокоенном разговоре.
— Езжай за ними, — тихо проговорил Максим своему водителю, который незаметно подошел сзади. Гордиенко сам удивился собственному приказу. — Я хочу знать, где они живут.
Пока его премиальное авто медленно катилось по улицам Киева вслед за мальчиками, заскочившими в маршрутку, Максим достал из кармана игрушечную машинку и долго смотрел на неё. Прошли годы с тех пор, как что-то настолько непредсказуемое нарушало его идеально упорядоченное существование. Годы с тех пор, как он чувствовал эту странную потребность понять что-то большее, чем маржа прибыли и показатели конверсии.
Максим Гордиенко никогда не верил в судьбу или случайности. Но сейчас, глядя на этих мальчиков сквозь тонированное стекло своего авто, он не мог избавиться от острого предчувствия: только что произошло что-то чрезвычайно важное. Что-то, что изменит все.
Автомобиль Максима сопровождал маршрутку до самого отдаленного спального района столицы — старой части Борщаговки. Мальчики вышли на остановке и побежали к обшарпанной, серой пятиэтажке-хрущевке, которая выглядела так, будто её забыли отремонтировать еще тридцать лет назад.
Контраст между блестящим черным внедорожником Максима и этим запущенным двором с разбитым асфальтом был просто кричащим. Когда дети исчезли в темном подъезде, Максим несколько минут сидел неподвижно. Красная машинка все еще грела его ладонь.
— Жди здесь, — бросил он водителю, резко открывая дверцу, прежде чем рациональная часть мозга успела его отговорить.
Лестничная клетка встретила его густым запахом сырости, старой пыли и безнадеги. Максим поднялся на четвертый этаж, ориентируясь на приглушенные детские голоса, пока не остановился перед старой деревянной дверью, с которой клочьями слезала краска. Он на мгновение заколебался. Что он делает? Но рука сама поднялась и твердо постучала.
Дверь приоткрылась на узкую щель. На Максима смотрел один настороженный голубой глаз.
— Это… это тот человек из парка! — крикнул мальчик куда-то за спину, и в его голосе смешались страх и растерянность.
Дверь открылась шире. Теперь перед ним стояли оба близнеца, абсолютно растерянные. За их спинами Максим разглядел крошечную, невероятно скромную комнату. Свет почти не проникал сквозь старые окна. В углу, на старом диване, угадывался неподвижный силуэт женщины.
— Можно мне войти? — спросил Максим. Его обычно властный, холодный тон руководителя вдруг стал на удивление мягким.
После мгновения колебаний мальчики молча отступили в сторону. Внутри квартира была безупречно чистой, несмотря на очевидную тотальную бедность. Но больше всего Максима поразило то, чего здесь не было. Никаких лишних вещей, никакого уюта, никаких игрушек или гаджетов — только голая база для выживания.
— Наша мама спит, — шепотом предупредил один из мальчиков. «Кажется, это Лука», — подумал Максим, хотя все еще не мог их различить.
Катерина Волошин лежала на старом раскладном диване, укрытая тонким пледом. Её дыхание было прерывистым, тяжелым, а кожа сливалась по цвету с посеревшей от частых стирок наволочкой. Даже сейчас, измученная болезнью, она имела те же тонкие, красивые черты лица, что и её сыновья. Но её когда-то молодое лицо теперь было заостренным и изможденным от боли.
— Как долго она в таком состоянии? — тихо спросил Максим, подходя ближе.
— Уже несколько недель, — ответил Захар, и его худенькие плечи опустились. — С каждым днем ей становится хуже.
Максим опустился на одно колено у дивана и осторожно коснулся руки Катерины. Её кожа пылала от страшной температуры.
— Ей немедленно нужна больница, — безапелляционно заявил он, поднимаясь.
— У нас нет денег на больницу, — едва слышно ответил Лука, опустив глаза. — Поэтому мы и продавали нашу машинку… Чтобы купить хотя бы какие-то таблетки в аптеке.
Максим посмотрел на красную игрушку, немного выглядывавшую из его кармана, затем — на отчаянные, испуганные лица детей, которые готовились к худшему. В этот момент что-то внутри него — что-то глубокое, зацементированное годами боли — внезапно треснуло и начало оживать.
— Я обо всем позабочусь, — твердо сказал Максим.
Мальчики переглянулись, не веря своим ушам.
— Но… как мы сможем вам вернуть долг? — спросил Захар, крепко сжимая в руке те самые тысячные купюры.
Лицо Максима смягчилось. Он едва заметно улыбнулся:
— Вы уже продали мне свою лучшую машину, помните? Честная сделка. Теперь моя очередь помочь.
Не дожидаясь дальнейших вопросов, Максим наклонился, осторожно поднял Катерину на руки. Она была пугающе легкой. Женщина что-то неразборчиво пробормотала в бреду, у неё даже не было сил сопротивляться.
Близнецы, схватив куртки, тревожно побежали следом, пока Максим нес их мать по темной лестнице вниз, прямо к своему теплому автомобилю. Водитель, увидев шефа с женщиной на руках, мгновенно открыл заднюю дверцу.
— Куда мы едем? — дрожащим голосом спросил Лука, садясь рядом и хватая маму за безвольную руку.
— К людям, которые ей обязательно помогут, — ответил Максим, уже набирая номер главного врача на своем телефоне.
Пока черный внедорожник стремительно выезжал из запущенного двора и направлялся в сторону центра, Максим ловил себя на мысли: какая сила заставила его в это ввязаться? Годами он старательно строил неприступные стены вокруг своего сердца. Годами он жил только работой, инвестициями и дедлайнами, избегая всего, что могло бы пробудить ту адскую боль, которую он так глубоко закопал в себе.
Но что-то в этих маленьких мальчиках и их отчаянной борьбе за маму пробило его броню насквозь. Глядя на их испуганные глаза в зеркало заднего вида, Максим с пугающей ясностью осознал: его идеально изолированная, стерильная жизнь только что безвозвратно переплелась с их жизнью.
Автоматические двери приемного отделения частной «Столичной МедКлиники» на Печерске бесшумно разъехались. Максим быстрым шагом занес Катерину внутрь. Его властная аура и статус мгновенно отменили все стандартные процедуры ожидания. За считанные минуты лучшие врачи клиники уже осматривали женщину, а медсестры заботливо отвели заплаканных мальчиков на мягкие диваны в холле, предложив им горячий чай.
— Сильное обезвоживание, критическая интоксикация, вероятная острая почечная недостаточность, — тихо констатировал дежурный врач, изучая показатели мониторов. — Как долго она в таком состоянии?
— Дети говорят, что несколько недель, — ответил Максим, не отрывая взгляда от Катерины, над которой колдовала медицинская бригада. — Она выздоровеет?