Захар еще мгновение потоптался на месте, а потом убежал, оставив мужчину наедине с неожиданной, теплой волной эмоций, подкатившей к горлу.
В клинике было очевидно, что Катерине становится намного лучше. К её бледным щекам наконец вернулся румянец, и она уже могла сидеть на кровати, крепко обнимая своих сыновей, которые с радостным шумом залетели в палату.
— Врачи говорят, что мой организм отлично реагирует на терапию, — сказала она Максиму, пока дети увлеченно рассматривали сложные медицинские мониторы. — Я… я просто не представляю, как я когда-нибудь смогу вернуть вам этот долг…
— Даже не думайте об этом, — резко перебил её Максим. — Ваша единственная обязанность сейчас — полное восстановление.
Позже, когда близнецы оживленно о чем-то щебетали с приветливой медсестрой в коридоре, Катерина внимательно посмотрела на своего благодетеля.
— У вас нет своих детей? — тихо, осторожно спросила она.
Спина Максима мгновенно напряглась, став ровной как струна.
— Нет, — коротко бросил он. А потом, после тяжелой паузы, добавил: — Уже нет.
Глаза Катерины слегка расширились от осознания того неописуемого горя, что крылось за этими страшными словами. Но прежде чем она успела подобрать слова сочувствия, в палату забежал Лука, разорвав этот напряженный момент.
В тот же вечер идеальную тишину в поместье разорвал громкий звон разбитого стекла, доносившийся из просторной гостиной. Максим вместе с испуганной пани Анной бросились туда и увидели Захара. Мальчик стоял, бледный как мел, с ужасом глядя на разбитые остатки старинной вазы.
— Я… я случайно, извините меня, пожалуйста! — заикаясь, пролепетал мальчик, и в его глазах стояли слезы неподдельного страха. — Я просто хотел посмотреть на рисунок поближе, я не хотел её разбить…
Максим спокойно оценил масштаб катастрофы. Ваза, очень редкий экземпляр, который он приобрел на закрытом аукционе несколько лет назад, превратилась в кучу острых осколков.
— Ты не порезался? — абсолютно ровным, спокойным голосом спросил он.
Захар истерически покачал головой, явно ожидая страшного крика и неминуемого наказания.
— Вот и хорошо, — сказал Максим. — Пани Анна, уберите здесь, пожалуйста, чтобы никто не поранился.
К большому удивлению Захара, влиятельный бизнесмен просто развернулся и спокойно пошел в сторону столовой.
— Вы… вы что, совсем не злитесь? — осторожно спросил Захар, мелкими шагами догоняя его.
Максим остановился и посмотрел на ребенка.
— Это просто вещь, Захар, — сказал он мягко. — А любую вещь можно заменить. Людей — никогда.
В ту ночь Максим никак не мог заснуть. Он бесцельно бродил по темным коридорам дома. Проходя мимо гостевой комнаты, где спали близнецы, он вдруг услышал тихое, приглушенное всхлипывание.
Он заколебался, но потом очень осторожно приоткрыл тяжелую дверь. Лука сидел на своей кровати в темноте, обхватив колени руками, а по его щекам без умолку катились крупные слезы. На соседней кровати мирно сопел Захар.
— Что случилось, парень? — шепотом спросил Максим, чтобы не разбудить второго брата.
— Я очень скучаю по маме, — прошептал Лука, растирая слезы кулачком. — А что, если она… не выздоровеет?
Максим тихо подошел и осторожно присел на край роскошной кровати.
— О ней заботятся лучшие специалисты. Ей уже гораздо лучше, ты же сам это сегодня видел.
Лука поднял на него свой заплаканный взгляд, такой детский и уязвимый в тусклом свете ночника.
— Наш папа умер, когда нам было по пять лет. Мама тогда сказала, что иногда люди просто не возвращаются…
Эти простые детские слова ударили Максима с такой неожиданной, сокрушительной силой, что у него перехватило дыхание. Совсем не думая, действуя чисто инстинктивно, он протянул руку и неловко, но нежно погладил мальчика по худенькому плечу.
— Ваша мама обязательно вернется. Я тебе обещаю, — твердо сказал Максим. — А теперь попробуй уснуть.
Закрывая за собой дверь детской спальни, Максим почувствовал, как внутри него что-то безвозвратно сдвинулось с мертвой точки. В той идеальной, непробиваемой крепости, которую он годами возводил вокруг своего израненного сердца, появилась огромная трещина. И сквозь неё внутрь пробивался не только страх новой боли, но и что-то другое. Что-то светлое, чистое и теплое, чему он пока просто боялся дать имя.