Екатерина вернулась в свою одинокую комнату в абсолютной, оглушительной тишине. Первобытный страх полностью сковал ее тело, не давая сделать и вдоха. Алексей не просто планировал бросить ее ради более молодой женщины. Он хладнокровно, методично готовил юридическую почву, чтобы официально признать ее недееспособной.
Для нее это означало бы полный, тотальный контроль над ее собственными финансами, медицинским лечением и даже элементарной свободой передвижения. В реалиях Украины, имея его колоссальные деньги и связи в судах, реализовать этот план было более чем просто.
Впервые с момента, когда она увидела то фото возле клиники, Екатерина почувствовала настоящий, животный ужас. Это больше не была банальная семейная драма с любовницей. Это превратилось в жестокую борьбу за физическое выживание.
На следующее утро женщина проснулась с ледяной решимостью, которая навсегда вытеснила ночной страх. Если Алексей так сильно хотел войны без правил — он ее непременно получит. Но для победы ей нужна была безупречная стратегия. Она понимала: любой эмоциональный срыв, любая слеза сейчас только сыграют на руку его версии о ее психической нестабильности.
Первым, самым важным шагом должны были стать лекарства. Много месяцев подряд она беспрекословно, как послушный ребенок, принимала целые горсти разноцветных таблеток. Алексей заботливо выкладывал их на ее ночной столик каждый вечер. Это был сложный коктейль из мощных обезболивающих, миорелаксантов и тяжелых снотворных, щедро выписанных разными светилами из частных клиник, которые, конечно же, тесно сотрудничали с ее влиятельным мужем.
— Марина, — тихо обратилась она к реабилитологу во время следующего домашнего сеанса растяжки, — ты можешь взглянуть на кое-что? Это жизненно важно.
Екатерина высыпала перед подругой на стол целую россыпь начатых блистеров и темных баночек из своей большой аптечки. Марина нахмурилась и начала внимательно изучать состав каждого препарата. С каждой новой этикеткой ее брови ползли все выше.
— Катя, скажи мне честно… как долго ты принимаешь всю эту безумную комбинацию?
— Где-то около восьми месяцев. Алексей постоянно говорит, что это лучшая, самая современная схема обезболивания. А что с ними не так?
Марина дрожащими пальцами взяла две картонные упаковки и подняла их на уровень глаз.
— Этот миорелаксант… Боже мой, в такой лошадиной дозировке он способен превратить в овощ даже абсолютно здорового человека. А вот этот препарат рядом… его вообще строго запрещено назначать при травмах позвоночника, эта практика отменена еще лет пять назад. Главное побочное действие этих лекарств — глубокая спутанность сознания, провалы в памяти и тяжелая апатия.
По спине Екатерины пробежал колючий мороз.
— Алексей лично контролирует каждый мой прием. Он постоянно убеждает меня, что я сама якобы путаюсь в дозах из-за плохой памяти.
Марина посмотрела на нее очень серьезно, и в ее глазах блеснули слезы гнева.
— Тебе немедленно нужна консультация настоящего, независимого невролога. Я лично знаю одного выдающегося профессора в столичном Институте нейрохирургии. Он человек старой закалки, никогда не берет взяток и точно не заводит дружбу с сомнительными застройщиками.
Профессор Литвин, степенный седой мужчина с пронзительным, умным взглядом, долго листал толстую историю болезни Екатерины. С каждой перевернутой страницей его лицо становилось все более мрачным от нарастающего профессионального возмущения.
— Госпожа Екатерина, позвольте спросить: кто именно вел ваше медикаментозное лечение последние полгода? — тихо спросил он, сняв очки и откладывая бумаги в сторону.
— Мой семейный врач, доктор Гринченко. Он давний, близкий друг моего мужа.
Профессор тяжело покачал головой, глядя ей прямо в глаза.
— Последний развернутый анализ вашей крови четко показывает токсичные, опасные для жизни уровни седативных веществ. Это не имеет ничего общего с лечением травмы. Это целенаправленное химическое сдерживание. Эта адская смесь препаратов не просто снимала вашу физическую боль — она искусственно и очень агрессивно тормозила восстановление ваших поврежденных нейронных связей. Вы не выздоравливали все это время только потому, что вас сознательно держали в состоянии полусонного растения.