Эти слова стали катализатором. Паника в глазах Марты вдруг сменилась холодной, слепой яростью. Её плечи расправились, и в взгляде появилась та самая расчётливая жёсткость, которую она так долго скрывала. Она больше не собиралась играть роль жертвы. Она взорвалась, выплёскивая наружу всё, что годами накапливалось внутри:
— А что она мне дала, Остап?! А?! Что она могла мне дать, кроме своей жалкой жизни?! Жизнь в сплошной нищете? Вечную экономию на куске хлеба? Насмешки одноклассников из‑за моей поношенной, старой одежды, которая пахла дешёвым мылом? Она виновата мне за всё это! Я сама себя сделала! Я вырыла себе путь в этот город, в этот университет! Ты этого никогда не поймёшь, слышишь? У тебя всегда всё было! Тебе всё приносили на блюдечке с золотой каёмочкой! А я боролась за каждый свой шаг!
Остап слушал эту истерику, ощущая лишь глубокое опустошение. Перед ним стояла чужая, совершенно незнакомая человек, отравленная собственными амбициями и обидами на весь мир.
— Она тебя любила, — резко перебил он, прерывая её поток гнева. — Любила так, как умела. Отдавала всё, что имела. А ты её просто цинично использовала, как использовала меня. Между нами всё кончено, Марта. Нам не по пути.
Он развернулся, чтобы уходить собирать вещи. Марта не побежала за ним, не стала плакать и умолять о прощении. Она лишь презрительно фыркнула, провела рукой по идеально ровной поверхности стола и с ледяным спокойствием бросила ему в спину:
— Найду другого. Не ты первый, не ты последний.
На следующий день Остап отменил свадьбу. Это было больно — объяснять родственникам, друзьям, отменять бронь в ресторане, возвращать залоги. Чтобы не сойти с ума от мыслей, он с головой ушёл в работу отцовской компании, пытаясь утопить своё отчаяние в цифрах, контрактах и встречах. Но подсознание не отпускало его так легко.
Той же ночью, измученный и разбитый, он провалился в тяжёлый сон. Ему приснилось, что он стоит под величественным сводом собора Святого Юра. В воздухе пахло ладаном и расплавленным воском тысяч свечей, мерцающих в полутьме. Где‑то вверху старинный орган играл громкую, почти мрачную торжественную мелодию, которая отражалась от каменных стен.
Рядом с ним стояла Марта. Она сияла в роскошном белоснежном платье, её лицо было закрыто тонким кружевом фаты. Но вдруг Остап заметил нечто странное: под пышным подолом её платья что‑то шевелилось, как будто там скрывалось что‑то живое. Невидимые прихожане в храме начали тревожно шептаться, их голоса сливались в сплошной гул. Не выдержав напряжения, он наклонился, резко поднял край белоснежной ткани и отшатнулся: вместо ног там возвышалась огромная гора свёрнутых ресторанных чеков, банковских выписок и квитанций — бесспорные доказательства её бесконечного обмана.
В этот момент музыка смолкла. Марта медленно подняла фату, посмотрела на него своими пустыми, холодными глазами и, криво улыбнувшись, произнесла:
— Ты всё равно мне должен, дурень. Мир мне должен.
Остап резко раскрыл глаза и сел на кровати. Его дыхание было прерывистым, спина покрылась холодным потом, а сердце колотилось где‑то в горле. Осознав, что это был лишь кошмар, он тяжело поднялся, пошёл в ванную и включил ледяную воду. Умыв лицо, он долго смотрел на своё уставшее отражение в зеркале. В его взгляде больше не было той наивной доверчивости, с которой он смотрел на мир всего несколько месяцев назад.
— Хватит мне свадеб. Хватит иллюзий, — тихо, но невероятно твёрдо сказал он своему отражению. — Пора пожить для себя.