А лицо… Теперь, прокручивая в памяти каждую черту девушки, Богдане казалось, что Миля — вылитая копия её покойной матери, бабушки Софии. Ведь её маленькая дочка унаследовала именно те глубокие зелёные глаза и густые русые волосы.
Неужели это правда? Богдана Николаевна резко поднялась, вышла из ординаторской и направилась по тёмному коридору к палате Мили. Конвоя у двери ещё не было — наверное, пошли покурить или выпить кофе. Врач тихо нажала на ручку и проскользнула внутрь.
Молодая мать крепко спала, обессиленная тяжёлым днём. Богдана бесшумно подошла к кровати, затаив дыхание, осторожно отогнула край больничного одеяла и взглянула на ступню.
Да. Сомнений не оставалось. Это был тот самый шрам-стрелочка.
Вдруг Миля вздрогнула и открыла глаза.
— Что случилось? — испуганно прошептала она, пытаясь приподняться на локтях, но тут же скривилась от острой боли. — С моей девочкой что-то не так?!
— Тише, тише, моя хорошая, — ласково зашептала Богдана, накрывая её одеялом. — С твоей малышкой всё прекрасно, она спит в детском отделении. Я просто зашла проверить твоё состояние.
— Всё так болит… — жалобно, по-детски всхлипнула Миля.
— Это нормально, милая. Так бывает. Всё обязательно пройдёт. Боль утихнет, и останется только большая радость от того, что теперь у тебя есть дочка, — ответила Богдана Николаевна.
Она говорила тихо и спокойно, но её губы едва заметно дрожали, а руки тряслись от волнения. Она крепко сцепила пальцы в замок и присела на стул у больничной кровати.
— Миля… Расскажи мне, что с тобой случилось? — голос врача звучал настолько искренне и тепло, что не вызывал ни малейшего подозрения. — Почему ты оказалась в колонии? Может быть, я смогу хоть чем-то помочь? Или, может, нужно срочно позвонить твоим родственникам?
Миля горько усмехнулась, глядя в тёмное окно.
— У меня никого нет, доктор… — тихо ответила девушка, и в её голосе прозвучала такая пустота, от которой у Богданы похолодело внутри.
— И почему я оказалась за решёткой? Никто мне не поверил. Да и почему бы вам верить? — с горечью в голосе прошептала Миля, глядя на врача. — Скажите честно, Богдана Николаевна… Они правда заберут у меня дочку? Разве мне не говорили, что по закону мы имеем право быть вместе до её трёх лет в специальной колонии?
Говоря это, Миля, преодолевая адскую послеродовую боль, снова попыталась приподняться на локтях. Она до крови закусила бледные губы и немигающим, полным отчаяния взглядом смотрела на заведующую.
Богдана не знала, что ответить. В этой ситуации законы часто переплетались с бюрократией, и многое зависело вовсе не от медиков.
— Я сделаю всё возможное, чтобы узнать, как обстоят дела, — мягко, но уверенно заверила она девушку, осторожно положив свою руку поверх её руки. — А ты… расскажи мне о себе. Я же вижу по глазам, что ты не преступница. Ты просто ребёнок, попавший в страшную беду.
— Это правда, — из глаз Мили снова брызнули слёзы, заливая щёки. — И я просто не знаю, что мне делать дальше. Как жить…
И девушка, глотая слёзы, начала свою печальную исповедь.
Богдана узнала, что в детстве Миля жила за границей с отцом и его новой женой. Родную маму она почти не помнила — отец сухо сказал, что та умерла, и запретил даже вспоминать о ней. Мачеха девочку откровенно не любила, постоянно придиралась по мелочам и унижала. Со временем успешный отцовский бизнес начал стремительно разваливаться. Им пришлось срочно паковать чемоданы и бежать от долгов обратно в Украину, в Киев. Но и здесь дела пошли наперекосяк.
А ещё через несколько лет случилась трагедия: отец с мачехой разбились в страшном ДТП. Все остатки их имущества и банковские счета тут же арестовали за долги. Так пятнадцатилетняя Миля оказалась на улице, а потом — в государственном детском доме. Три года до выпуска превратились для неё в настоящий ад. Подростки жестоко издевались над ней, считая «белой вороной» и «бывшей мажоркой». Она терпела постоянные насмешки, злые шутки и не имела ни одной родной души, к которой могла бы прижаться. Окончание школы и выход из интерната стали для неё долгожданным спасением.
Девушка наивно думала, что все её чёрные полосы остались позади. У Мили был талант к рисованию, и она мечтала стать известным дизайнером одежды, создавать собственные коллекции. Она поступила в столичный профессиональный колледж. Как сироте, государство выделило ей крошечную «гостинку» на окраине Киева — её первую собственную крепость покоя и уюта.
После занятий она возвращалась в свою маленькую комнатку, рисовала эскизы и мечтала. Миля представляла, как откроет собственное ателье. Как встретит своего принца, построит крепкую семью, где никогда не будет криков, и родит как минимум троих детей. Она так хотела большую семью! Она обещала себе, что станет самой лучшей мамой на свете — любящей, нежной. Такой же, как её собственная мама, образ которой жил лишь в самых глубоких воспоминаниях. Только во снах она иногда видела её размытый силуэт и слышала забытый голос, такой мелодичный и тёплый.
— Отец никогда не говорил о ней, ни одной фотографии не осталось, — вздохнула Миля, глядя в потолок. — Он говорил, что старый фотоальбом потерялся во время переездов, а цифровые копии уничтожил какой-то компьютерный вирус… Знаете, мою маму звали так же, как вас. Богдана.
Миля была настолько погружена в свои воспоминания, что даже не заметила, как врач рядом с ней побелела как мел. Богдана Николаевна до боли, до побелевших костяшек стиснула пальцы, стараясь не выдать своего состояния, пока девушка продолжала.
После окончания колледжа Миля устроилась на большую швейную фабрику. Она хваталась за любую работу, всё делала идеально, заслужив уважение руководства. Начальница цеха уже намекала на повышение, Миля собиралась поступать в университет на заочное… Но судьба снова сделала крутой вираж.