Сон как рукой сняло. Николай мгновенно схватил трубку, сердце заколотилось где-то под самым горлом.
— Любимая, что-то случилось? — встревоженно, хриплым со сна голосом спросил он, едва попадая пальцем по экрану.
— Миколка, приезжай скорее… Кажется, я рожаю, — только и успела произнести она слабым, испуганным голосом, и связь внезапно оборвалась. В трубке воцарилась жуткая тишина.
— Как это так? — молнией промелькнуло в голове у мужчины. — Ведь ещё минимум две-три недели до срока! Врачи же говорили, что время есть!
Однако, пока разум лихорадочно пытался проанализировать ситуацию, тело уже действовало на рефлексах. Как оказалось, старые армейские привычки никуда не делись, хотя в обычной гражданской жизни Николай всегда собирался спокойно, взвешенно и не спеша. Но сейчас он оделся за считаные секунды, натянув на себя первое, что попалось под руку. До столичного роддома он домчался по ночным пустым улицам меньше чем за полчаса.
Кажется, он ещё никогда в жизни не вёл машину так резко и неаккуратно. Пару раз существенно превысил скорость на проспектах, но потом резко сбросил, рассудив, что случайная авария или задержка патрулём полиции отнимут у него гораздо больше этого драгоценного сейчас времени. Настроение было близким к панике. Холодный пот выступил на лбу.
Он интуитивно понимал: что-то пошло не так. Роды слишком ранние, непредвиденные, да и голос Татьяны по телефону звучал слишком испуганно, болезненно напряжённо. Очевидно, происходило что-то внеплановое. Но самым страшным для него в те минуты было острое осознание собственного бессилия — он ничем, абсолютно ничем не мог ей помочь.
Сейчас всё зависело исключительно от профессионализма врачей, от самой Татьяны и ещё неизвестно от каких высших сил, а он мог лишь поддержать её морально. В самой больнице, к его величайшему удивлению, его встретили абсолютно спокойно, даже немного холодно и буднично. В его взбудораженном воображении по дороге рисовались апокалиптические картины из кинофильмов: суетливые санитарки, тревожные лица хирургов, беготня по коридорам.
Ничего подобного не было. Приёмное отделение было полупустым и тихим. Он далеко не сразу добился, чтобы хоть кто-то вышел к нему и объяснил ситуацию. Наконец из ординаторской спустилась деловитая, собранная дежурная медсестра.
— Ваша жена сейчас в родильном зале, вам к ней категорически нельзя, — сухо отрезала она, поправляя маску.
— Но ей же ещё рано рожать! Что с ней? — умоляюще попытался уточнить Николай, вцепившись в край регистратурной стойки.
— Ожидайте в коридоре. Врач выйдет и вам всё подробно объяснит, — коротко ответила она и исчезла за тяжёлыми белыми дверями так же внезапно, как и появилась.
Делать было нечего. Николай тяжело опустился на жёсткую больничную скамью и стал ждать, сам не зная чего. Прошёл час, показавшийся вечностью. Потом второй, третий. Секундная стрелка настенных часов будто издевалась над ним, отсчитывая время невероятно медленно.
Иногда мимо него быстро пробегал медицинский персонал, но даже если на растерянного мужчину и обращали внимание, ответ на его немой вопрос был всегда один:
— Ожидайте. Идёт процесс.
И Николай ждал — а что ему ещё оставалось делать в этой ситуации? Его изматывающее бдение под дверью длилось около пяти или шести часов. За большим окном уже начало сереть киевское небо, когда к нему наконец тяжёлыми шагами спустился врач. Он выглядел невероятно уставшим, медицинский костюм был измят, но на руках он осторожно держал небольшой свёрток — младенца.
— Вы муж Самойловой Татьяны Викторовны? — тихо спросил хирург, внимательно глядя на измученного ожиданием Николая.
— Я… — едва выдавил из себя мужчина, поднимаясь на ватных ногах. — Доктор, умоляю, объясните, что происходит? Почему роды начались раньше срока? Как всё прошло? Как моя Таня?
Он кивнул на крошечный свёрток в руках врача, не в силах продолжать из-за кома, подступившего к горлу.
— Познакомьтесь, это ваша дочка, — сказал врач, осторожно передавая ребёнка в дрожащие руки Николая. — Она родилась немного недоношенной, но дышит сама. Ничего критически страшного, однако несколько недель ей придётся остаться у нас под наблюдением в специальном боксе. А вот что касается вашей жены…
Доктор вдруг замолчал, тяжело вздохнул, тщательно подбирая слова. Николай остро почувствовал, как тот отводит взгляд то в пол, то в стену. Эта пауза мгновенно насторожила, внутри у мужчины всё резко похолодело, будто его окунули в ледяную воду.
— Мы сделали всё возможное. Поверьте, мы боролись до последнего… Никто не ожидал такого стремительного развития осложнений. Ещё вчера вечером все её показатели были в абсолютной норме.
— Доктор, что с моей Татьяной?! — не выдержав этой пытки, почти крикнул Николай, срываясь на хрип.
— Мне очень, очень жаль… Но вашей жены больше нет, — быстро, словно боясь передумать, ответил врач, впервые посмотрев ему прямо в глаза. В его взгляде читалась неподдельная, глубокая человеческая скорбь.
Николаю на миг показалось, что этому доктору ещё не так часто приходилось терять пациентов на операционном столе. Но почему, почему первой должна была стать именно его Танечка?! Мир вокруг вдруг потерял все краски, звуки больницы слились в один сплошной белый шум. Он не помнил, как на автопилоте добрался домой. Доехал каким-то чудом, чудом не спровоцировав аварию на утренних улицах.
Дома он нашёл в себе последние крохи сил, чтобы позвонить родителям Татьяны и дрожащим голосом сообщить эту страшную, немыслимую весть. А сразу после этого самообладание окончательно покинуло его. Он метался по пустой квартире, где ещё вчера они вместе смеялись, выбирая цвет для детской кроватки. Он даже не плакал — он выл от отчаяния, страшно, глухо, как раненый зверь, попавший в капкан.
Сколько именно это продолжалось, он не знал. Часы? Дни? Время потеряло для него всякий смысл. На него навалилась такая чёрная, непроглядная депрессия, какой он никогда в жизни не испытывал. Николай полностью замкнулся в себе.
Он отключил мобильный телефон, а может, тот просто разрядился и выключился сам. Так или иначе, дозвониться до него не могли ни сотрудники больницы, где в кювезе оставалась его новорождённая дочка, ни убитые горем родители Татьяны. В конце концов отец жены, Виктор Петрович, всерьёз опасаясь за моральное и физическое состояние зятя, решил немедленно навестить его.
Приехав, он застал дверь квартиры незапертой, внутри царил сплошной мрак — шторы были плотно задёрнуты, а в комнатах стоял тяжёлый запах непроветриваемого помещения. Николай сидел на полу в углу, обхватив голову руками, заросший, измождённый, с пустым, совершенно стеклянным взглядом, который, казалось, не воспринимал реальность.
Тяжело вздохнув и смахнув собственную непрошеную слезу, тесть молча взялся за дело. Он раздвинул шторы, впуская свет, открыл окна, убрал разбросанные вещи, заварил на кухне крепкий горячий чай и подошёл к зятю, чтобы привести его в чувство. Задача оказалась непростой. Николай был настолько опьянён своим горем, что просто не хотел никого слушать.
— Зачем вы пришли, Виктор Петрович… Оставьте меня, — глухо, безжизненно прохрипел он. — Зачем мне теперь вообще жить? Больше нет смысла.
— Ты что же это с собой делаешь, сынок? — с болью, но довольно твёрдо произнёс тесть, садясь рядом с ним. — У тебя же дочка осталась, ты вообще об этом не забыл в своём горе? Маленькая девочка, совсем крошка, которая так рано, с первого дня лишилась самого родного — матери. Неужели ты хочешь, чтобы из-за твоей слабости она потеряла ещё и отца? Оказалась там, где вырос ты?
Николай вздрогнул, словно от удара током.
— Или, может, ты думаешь, что нам с матерью сейчас легко?! — голос пожилого мужчины задрожал. — Мы же ребёнка своего единственного потеряли. Нашу кровиночку. Но мы держимся, потому что знаем, что нужны внучке!