Но было что-то в том, как дрожал её голос, как она держала кружку обеими руками, будто хватаясь за неё как за спасательный круг… Что-то заставило его задержаться у её постели дольше, чем он собирался.
— Я в детстве часто так болела, — вдруг сказала она в тишину.
Он поднял глаза.
— Правда?
Она кивнула; её взгляд стал отстранённым, погружённым в прошлое.
— Интернаты, детские дома, приёмные семьи. Некоторые были нормальными. А некоторые… совсем нет.
Тимофей молчал, позволяя ей говорить.
— Помню одну зиму, — продолжила она тонким, надломленным голосом. — У меня была сильная ангина. Горло распухло так, что я не могла глотать. Но мне никто не поверил. Воспитатели решили, что я просто притворяюсь, чтобы не идти на уроки. Я пролежала в холодной кладовке возле медпункта два дня, пока меня там не нашла уборщица.
Тимофей почувствовал, как челюсть сводит от напряжения. Его пальцы крепко впились в край деревянного стула, на котором он сидел.
— Но это… это было давно, всё нормально, — быстро добавила Алина, хотя её голос всё ещё дрожал. — Просто… иногда тело помнит то, что разум так старательно пытается забыть.
Он не знал, что ответить. Он не привык к тому, что люди делятся с ним таким — настолько откровенным, настолько болезненным.
— Я обычно никому этого не рассказываю, — тихо добавила она, взглянув на него.
Он встретился с ней взглядом.
— Тогда почему мне?
Она замялась на мгновение, прежде чем ответить.
— Потому что вы не спрашивали.
Это заставило его замолчать. Снаружи снова завыл ветер, но внутри пространство наполнилось чем-то гораздо более тихим и глубоким. Он потянулся и поправил одеяло на её плечах — гораздо нежнее, чем собирался.
— Тебе нужно спать.
Она послушно кивнула и легла, её дыхание было всё ещё тяжёлым, но уже чуть ровнее. Тимофей остался сидеть рядом ещё какое-то время, просто слушая, как она дышит.
Он сам не понял, когда именно это произошло. Возможно, дело было в том, как свет от маленькой лампы падал на её лицо, сглаживая острые углы женщины, которая выстроила вокруг себя такие высокие стены, что и сама о них забыла. А возможно, в том, как едва заметно расслабились её губы во сне. Она выглядела… защищённой.
Он протянул руку, почти бессознательно, и осторожно убрал прядь волос с её щеки.
И вдруг его рука замерла в воздухе. Что он делает? Эта женщина — чужая. Она из того киевского мира стекла и бетона, мира инвестиций и корпоративных войн, от которого он так давно и сознательно отказался.
И всё же его пальцы ещё раз, едва ощутимо, коснулись её волос, прежде чем он резко отдёрнул руку. Сердце бешено колотилось. Он смотрел на неё и чувствовал то, чего не чувствовал уже много лет. Что-то страшное. Что-то тёплое. Что-то настоящее.
Алина слегка шевельнулась во сне, но не проснулась. Он тихо поднялся, ещё раз подоткнул одеяло по краям и бесшумно спустился вниз.
Там, среди лошадей, Тимофей долго стоял в полной темноте. Он так долго заставлял себя ничего не чувствовать. И теперь совсем не был уверен, вернётся ли к нему когда-нибудь эта спасительная пустота.